Читаем Нетелефонный разговор полностью

Еще два слова о Егоре Исаеве можно? Как-то пригласили по телефону из Союза и меня прийти к памятнику Пушкину, в день его рождения венок возлагать, телевидение суетилось. Откуда ни возьмись, и Егор появился. Оглядел всех приглашенных – ни Георгия Мокеевича, ни Верченко, ни Сурова, а Таничи – есть, набежали, самозванцы! Лжедмитрии! Стал Егор Александрович впереди меня, такой уместный, такой импозантный на фоне великого Поэта, и президентским жестом ленточку на венке лично поправил.

В Кисловодске я появился не развлечения ради, а когда мои килограммы превысили возможности расширенного футболом сердца.

Так хорошо писалось среди солнца и кислорода после московской суеты и забот. Я потому вспомнил этот город, что там провел много весен (я всегда приезжал в мае, после весенне-зимнего московского бесцветия) среди сирени и тюльпанов и первобытного запаха шашлыка с мангалов, расставленных мне на зависть там и сям в парке, и пирожных. Но я приезжал сюда как борец с весом и, значит, со всеми этими бубликами. Я был мастером спорта по этой борьбе – я побеждал.

А с утречка – в горы, быстрым шагом. Обгоняя десять – тридцать – сто профсоюзников, на «Красное солнышко», а там стакан козьего молока – и еще выше. Попутчики присаживались на лавочке, поэт Женя Винокуров, например. И ожидали моего возвращения, тоже пьяные от утренней свежести, и кормили белок семечками.

А потом приходил ко мне известный в городе человек – Борис Матвеевич Розенфельд, артист местной филармонии, книгочей и книжник, и приносил подборки редких журналов – «Весы», «Аполлон», «Столица и усадьба», «Перезвоны» и другие. В его библиотеке тысяч на десять единиц книги были подобраны одна к одной: весь Серебряный век, весь прижизненный Маяковский, Есенин, Северянин и так далее.

Книжник он был всесоюзно известный, из тех, что обмениваются раритетами по переписке. Однажды в его собрании появился сам первособиратель Смирнов-Сокольский.

– Я слышал, что у вас имеется «Мнемозина»?

– Это правда. Можете подержать в руках.

– Восторг! А запах! Готов предложить вам за нее две тысячи рублей. Новенькими. Как настоящие.

– Я вам отвечу завтра. Вот только посоветуюсь с Михаилом Таничем. Не возражаете?

– Завтра – я снова у вас в гостях.

Завтрашний разговор.

– Ну, что вам посоветовал ваш ребе?

– Он сказал: не торопитесь. Так вы – человек, у которого есть «Мнемозина». Ни у кого нет, а у вас есть! А продав ее, вы будете человеком, у которого есть две тысячи рублей. Даже у меня найдутся две тысячи рублей – я же ни черта не ем!..

А перед вечером мы сидели на симфоническом абонементе кисловодской филармонии, и оркестром дирижировал молодой Симонов, будущая звезда Большого театра. И говорили о Викторе Андрониковиче Мануйлове, самом большом ученом-лермонтоведе, с которым Боря дружил и который был частым гостем Кисловодска и Пятигорска. Боря Розенфельд – автор статей в Лермонтовской энциклопедии, так как и сам посвятил много времени теме «Лермонтов в музыке».

А потом Борис Матвеевич начал выпрашивать у меня и собирать черновики стихотворений, написанных в Кисловодске. Год за годом все больше, и стал он консультировать многих, в том числе и меня, по теме «Михаил Танич». У него есть многое, чего нет у меня, считая, правда, что у меня нет ничего – я рву черновики. Но если когда-нибудь кто-то и займется моим творчеством (уже была одна такая аспирантка из Волгограда), то вот вам надежнейший адрес: Кисловодск. Директор Театрально-музыкального музея Борис Матвеевич Розенфельд. Он вечен.

Последнюю книгу стихотворений, изданную «Parex» – банком в Риге, я подарил Борису Матвеевичу с надписью: «С уважением, главному лермонтоведу от слова Танич». Пусть и нескромно, но так уж вылетело!

Я давно не езжу в Кисловодск – не та кардиограмма! Но мои молодые годы все бегут, обгоняя, тьфу ты, отставая от мускулистых и загорелых санаторников, пропуская вперед десять – тридцать – сто человек, одетых в стандартные «Адидасы».