Так вот, подошел и спросил, есть ли что-нибудь, что мне неприятно делать. И мне, если честно, даже нечего было сказать, потому что – ну какое неприятно? Работаем же, но так захотелось почему-то дать ему почувствовать, что забота принята и что не зря спросил, что сказала – «да, не надо, если можно, пальцами внутрь», и он так обрадовался, как будто я согласилась быть ему родной мамой, и вот сейчас – никаких пальцев внутрь, обшаривает медленно лицо, указательным пальцем осторожно проводит по векам – левое, правое, по губам – верхняя, нижняя, растопырив пальцы, съезжает сухими теплыми ладонями по шее, потом по груди и соски нащупывает – ощупывает, – и у меня по спине пробегают растерянные мурашки, и вдруг становится очень неловко, странно и неловко, как будто тут что-то интимное совершенно, совершенно личное происходит, неподсудное камерам и продюсеру, недопустимое пред очи коллег и режиссера, и я, я, Вупи, а не она, Дюймовочка, – я совершенно рефлекторно и искренне прикрываю рукой грудь и второй пытаюсь осторожно заслонить чресла, и он руки мои отводит очень мягко и деликатно, лепит ладонями мои бока, потом бедра, перед кучей зерна, на которой я лежу, присаживается на корточки и гладкой меховой щекой ведет по бедру от колена вверх, к собственному моему меху, и мне почему-то от такой его нежности трепетно и неловко, и я даже пытаюсь чуть-чуть сдвинуть бедра, – Вупи, да что такое? – раздвигаю пошире, даю камере нормальный обзор, он осторожно несколько раз выдыхает, тепло и медленно, на мой клитор – и я таю, глажу блестящую черную шкурку, забываю, что я невеста и мне неловко, и, кажется, урчу или какой-то еще издаю звук тихий, когда он не языком начинает лизать меня, но глубоко и длинно целует, как целуют губы, – мягко, внимательно, очень нежно, и тут я кончаю, и говорю: черт! – и сразу прихожу в себя, и встаю, недовольная собой, хреновой такой Дюймовочкой, и смотрю виновато на Бо – но Бо делает страшные глаза, машет руками – продолжайте, мол, продолжайте! – и я немедленно плюхаюсь обратно на зерно и продолжаю, но магия – нет больше магии, и я работаю, я вполне адекватно прикрываюсь ручками то там, то сям, глазки закатываю, вскрикиваю и морщусь, когда он в меня входит, немножко потыкавшись, сначала хватаюсь за живот, потом начинаю стонать погромче и поглубже, подпрыгивать, подмахивать, елозить в зерне попой, делая ямку поудобней, чтобы сесть, не мешая ему двигаться, и обнять за шею, и сажусь, и обнимаю его за шею, и вдруг слышу, как он шепчет мне в ухо: «Заинька, заинька, заинька», – и поражаюсь снова, и даже отстраняюсь немножко, чтобы в глаза ему посмотреть, – но глаза у него честно закрыты.

Глава 48

У этой девочки, положим, все хорошо, но как-то совсем уж безвольно поставлены брови; хочется все-таки ангела, а не слабоумное дитя. Кшися старается подвинуть левый джойстик совсем чуть-чуть, сначала получается слишком сильно – брови комично разъезжаются почти под прямым углом, но потом Кшисе удается аккуратными касаниями пальца пригнать их на нужное место, зафиксировать. Холо рефрешится – теперь, да, у девочки вполне задорный и вместе с тем совсем невинный вид. Кшися пытается придать прямоугольненькой фигурке ребенка чуть более женственные очертания, давит на джойстик, чтобы расширить бедра, – но в ответ получает только попискивание холографа.

– Ниии-наааа!

Из соседней комнаты выплывает дама-морфолог.

– А бедра пошире можно?

– Нельзя.

В принципе пререкания с Ниной бесполезны, это мы уже наблюдали, когда так хотелось при прошлом морфе еще чуть-чуть потоньше сделать ножки тому прототипу, по которому Кшися слеплена сейчас, той хорошенькой и круглоглазой черноволосой штучке с остренькими чертами бесенка и едва заметной грудью, трогательно ассиметричной, как и должно быть у двенадцатилетней девочки. Прошлый морф выбирал Дада, сообразуясь с собственными вкусами, – но уж сейчас никто лезть не посмеет. «Нина, а можно ножки постройней?» «Нельзя». «Ну что – нельзя, мне, между прочим, для работы нужно». «Нельзя». «На меня педофилы клевать не будут!» «Нельзя». Ясное дело, почему нельзя: можно повредить собственный неморфируемый позвоночник, если изменить нагрузку на конечности; и с бедрами история, видимо, такая же – нельзя шире нарастить ткани, сохранив пропорциональную естественность фигуры, – надо менять кости таза, а это нарушает закон об охране здоровья сотрудников полиции, подвергающихся морфированию в служебных целях. Но так хочется, черт, ну вот чуть круглее попу; красиво же, при детском теле – такая женская возникает сразу походка, такое покачивание… Кшися представляет себе себя в крутящемся на холо теле (с нерасширенными бедрами) – и чувствует покалывания в паху.

Тяжело вздыхая, она на всякий случай еще раз спрашивает:

– Совсем никак нельзя?

– Нельзя.