Так происходит раз, другой, третий. В отчаянии я пытаюсь понять, то ли я запутался в своих же следах, вот и возвращаюсь все время назад, то ли за лагерем есть другой лагерь, а за ним еще один, и так до бесконечности — лагеря расползлись, захватив весь земной шар. Даже здесь, далеко от того места, откуда я пришел, если окинуть взглядом пространство, продираясь сквозь мутную пелену падающего снега, видны длинные ряды бараков, дымовая труба, которая протыкает, как штырь, сизое небо, и собаки — быстрые, невесомые тени, они бегут, погруженные в безмолвие.

Раз так, говорю я себе, какой тогда смысл идти вперед? И, дошагав до очередной колючей проволоки, которых не счесть, я валюсь на мягкий, нежный снег: останусь тут лежать, пока кто-нибудь не заберет меня.

И действительно, кто-то приближается, но не с той стороны, откуда я рассчитывал. Оглядываюсь назад — по-прежнему ни души, только собаки, которым до меня нет дела; а впереди, там, где ослепительная белизна снега сливается с бледно-лиловым небом, неуверенно рисуя дымчатую линию горизонта, я вскоре замечаю темное пятно. Оно застыло на месте, и между тем оно все ближе. Это человек, судя по всему — старик, и вроде бы он уже встречался мне раньше. Ветер треплет лохмотья его линялой, рваной одежды, он устало бредет босиком по снегу и делает странные вращательные движения правой рукой, словно крутит что-то, и продолжает крутить, крутить, не останавливаясь. Прибегают собаки, окружают его, сомкнувшись немой цепью. Старик подходит ближе, и теперь я вижу, что на нем тюремная одежда. Вот он еще ближе, и, как в зеркале, я узнаю собственное лицо.

~~~

Услышав его, медсестра, задремавшая было на дежурстве, так и подскочила на стуле и со всех ног бросилась к комнате; соседние двери распахивались одна за другой, и взбудораженные пациенты в пижамах высовывались в коридор — узнать, что же стряслось. Крик был таким громким и долгим, что перебудил всю больницу, разбив вдребезги ночную тишину, точно нутряной звук гонга; проснулись даже те, кто жил в самых отдаленных частях здания. Выпрыгнув из кровати, главный врач стал лихорадочно шарить ногами по полу в поисках тапочек, быстро накинул халат и рванулся в коридор. Крик, который продолжал отскакивать от стен, доносился из мужского отделения. Доктора и медсестры, словно мыши, сбежавшиеся на звук волшебной флейты, неслись за главным врачом — длинная, изумленная процессия.

Возле комнаты Розенталя уже собралась горстка пациентов, они топтались у порога, не решаясь войти внутрь, — вопль ужаса, раздававшийся за дверью, умерил бы пыл даже у тех, кто поотважней их и сильнее жаждет острых ощущений. Главный врач, профессиональными жестами требуя освободить дорогу, быстро пробрался сквозь толпу и вместе с врачами вошел в комнату.

Старик лежал на кровати с вытаращенными от страха глазами, над ним склонилась дежурная медсестра, напрасно пытаясь привести его в чувство. Увидев главного врача, она сразу отошла в сторону, словно желая сказать: «Теперь повозитесь-ка с ним сами», но все-таки не сказала ничего, поскольку говорить было невозможно — крик, который вылетал из скривившегося в судороге рта Розенталя, сотрясал стены и перекрывал все прочие звуки. Даже главный врач оторопел; не в силах произнести ни слова, он осторожно приблизился к дрожащему, взмокшему телу: лицо Розенталя было перекошено от ужаса. Он крепко схватил его за плечи, стараясь унять дрожь, но старый худой Розенталь в ту ночь был невероятно силен, настолько, что усмирить его удалось только с помощью крепких рук двоих санитаров. Он не узнавал никого, не различал окружающих предметов, зажатый в тисках своей боли, у которой уже не было причины и которая заставляла его сердце бешено колотиться; все его существо свелось к голой, цепкой, навязчивой простоте этого крика.

Кое-как удалось прижать к его груди стетоскоп, главный врач снова и снова прислушивался к сумасшедшему, рваному ритму сердца, остальные наблюдали, стоя поодаль. Жестами и криком, пытаясь перекрыть громкий шум в комнате, он попросил коллег уйти, они здесь были ни к чему, даже, пожалуй, мешали, и поручил медсестре поскорее приготовить для Розенталя укол с успокаивающим. Другие, более щадящие средства в его состоянии бесполезны — не имело смысла пытаться его утихомирить, объяснять, где он находится, держать его за руку. Однако, как только все вышли, врач сжал его руки в своих ладонях, немножко, впрочем, стыдясь этого нелепого порыва, бессмысленного с профессиональной точки зрения, и не пытаясь побороть страх (что было уж совсем недостойно врача), который проникал в него и от которого не было лекарства, страх, передававшийся ему через судорожно скрюченные пальцы Розенталя.