Ну да, вот такое славное будущее его ждет, об этом нетрудно догадаться, если снять с глаз пелену наивности и посмотреть в корень. Готов держать пари, насколько это позволяет мое скромное жалованье, что вскоре Пианист заживет припеваючи. Я не имею в виду, что к нему вернется речь, это было бы против законов жанра и совсем не в его пользу, ведь в таком случае распадется образ, над которым наш ловкач трудился не один месяц, и вся работа пойдет насмарку. Иными словами, он останется немым, как и предписано сценарием, однако в конце концов сможет покинуть больницу и вкушать плоды славы — то будут плоды сочные, изобильные, мировой успех, какого не знал еще ни один солист. Перед ним распахнутся двери всех концертных залов, у него аж глаза начнут разбегаться; вероятно, его потянет туда, где больше заплатят, — что ж, разумеется, бедный мальчик столько выстрадал (но что за беды обрушились на него? неизвестно!), ему позволительно и о деньгах подумать. И в день, когда он выйдет из своих роскошных апартаментов в «Клериджсе», или «Крийоне», или «Вальдорф Астории» и усядется на благословенный табурет, все телеканалы будут транслировать концерт напрямую, а избранная публика жадно проглотит, до последней ноты, сонаты Бетховена, Листа, Шопена или любую другую музыку, которую он соблаговолит включить в программу вечера, — проглотит охотно, со слезами на глазах, им ведь выпало редкое счастье чествовать своего любимца.

Это непременно произойдет, повторяю, поскольку так уж устроен мир, и тот, у кого хватит смекалки понять это, никогда не упустит своего и поймает удачу за хвост. И все же мои слова не следует воспринимать как предостережение: зачем прислушиваться к ним, если заблуждаться гораздо приятнее и выгоднее? Я уже представляю, как мое письмо скомкают и в негодовании швырнут в мусорную корзину, даже не передав на рассмотрение следственным органам, — в конечном счете это резонно, у вас нет оснований верить мне. Но в тот день, когда Немой Пианист усядется за рояль и на него уставятся все телекамеры мира, пусть поостережется: одно из мест в первом ряду займу я, нанеся удар по своим скромным сбережениям покупкой этого билета; я буду внимательно следить за ним и весь обращусь в слух, в любую минуту готовый разоблачить его, если он совершит малейшую оплошность, сделает один-единственный неверный шаг.

~~~

Сегодня Надин не пошла в зимний сад. После дежурства она сразу поднялась к себе в комнату, и, когда в мансарду просочились далекие звуки рояля, она закрыла голову подушкой, чтобы не слышать. Она ненавидела эту музыку, как ревнивая женщина ненавидит свою соперницу.

К ужину она спустилась в столовую, поклевала, словно птичка, потом вернулась к себе и весь вечер пролежала пластом на кровати, даже не притронувшись к свежим, дразнящим любопытство журналам, с обложек которых улыбались знаменитые лица. Напрасно она скользила взглядом по пустым стенам в поисках хоть какого-то утешения: чемодан уже собран, в нем сложены и яркие постеры, и календарь со звездами Озерного края, и фотография, на которой она стоит в компании однокурсниц в день защиты диплома; портрет Немого Пианиста она в порыве ярости разорвала на мелкие клочки накануне ночью, и теперь на нее смотрели только голые, унылые стены. Комната, в которой она прожила столько месяцев, которую приручала мало-помалу, делясь с ней самыми заветными своими вещами, и старалась превратить в дом или хотя бы в видимость дома, — теперь эта комната опустела, стала чужой, безликой и постылой, как зал ожидания, и, похоже, даже спешила стереть с себя последние следы присутствия Надин.

Несправедливо, думала она, подразумевая и то, что ее уволили, и унижение, которое ей пришлось вытерпеть по вине мальчишки, причем она уже не могла отделить одно от другого и приписывала оба обстоятельства пагубному влиянию не столько пианиста, сколько рояля — черного адского механизма, который она имела неосторожность воскресить, извлечь на свет из-под слоев пыли и очистить от паутины; собственными руками она натирала до блеска его тусклые бока. Пробудившись от летаргического сна, чудище показало, на какие злодеяния оно способно, и Надин горько раскаивалась в том, что с таким рвением взялась обихаживать его. В ее душе зрели планы мести — сперва робкие и неопределенные, они напитывались решимостью и коварством по мере того, как на землю спускалась ночь, окутывая больницу тишиной и гася всякое движение.

Когда часы в холле пробили полночь, она содрогнулась при воспоминании о том, что произошло ровно сутки назад, ее словно пронзила острая, нестерпимая боль. Новый год наступит только завтра, значит, сегодня обыкновенная ночь, врачи и пациенты должны улечься спать вовремя, а может, даже раньше обычного, после праздничного-то веселья. Скоро даже самые заядлые читатели потушат свет, дежурные медсестры начнут клевать носом, и она сможет незаметно выйти из комнаты, и никто не помешает ей осуществить отчаянный замысел.