Он разжал руки, едва открылась дверь и на пороге появилась медсестра со шприцем; позади нее, в коридоре, по-прежнему толпились пациенты, которые ждали, когда же им наконец можно будет вернуться в кровать. Судя по всему, Розенталь опозорился перед своими соседями, иные даже затыкали уши, бросая в его сторону укоризненные взгляды, а некоторые изливали злость и досаду в истерическом плаче, надеясь таким образом привлечь к себе внимание врачей; большинство же, видимо, просто пребывали в бессильной растерянности, какая охватывает людей перед лицом стихийных бедствий — торнадо, землетрясения, извержения вулкана, — непредвиденных природных катаклизмов, которые не постижимы человеческим разумом. Попросив медсестру присмотреть за Розенталем, главный врач решил выйти на минутку в коридор и успокоить эти мятежные души. Он не сказал: «Все хорошо», как поступила бы в подобных обстоятельствах Надин, а просто заверил больных, что ситуация под контролем и скоро крик прекратится, а им лучше разойтись по своим комнатам, дабы не создавать еще большей сумятицы. После этих слов толпа вмиг рассеялась — точно стайка птиц, которые от резкого взмаха руки, встрепенувшись, упорхнули прочь. Провожая их взглядом, врач поискал среди одетых в пижамы фигур Немого Пианиста, однако на этаже быстро наступила тишина, и он вернулся к Розенталю.

Лежа на кровати, старик смотрел на него мутными глазами, однако в его взгляде уже была осознанность человека, который обрел ясность ума и снова взвалил на себя груз чистого, неповрежденного сознания. «Скоро вы уснете, — сказал врач, приблизившись к Розенталю, — и снов на этот раз не будет». Похоже, старик воспринял эти слова со смешанным чувством благодарности и недоверия, словно он, хотя и не сомневался в искренности врача и его добрых намерениях, все же не мог поручиться, что все будет так, как он говорит. «Сны исчезнут, — повторил врач, пристально глядя ему в глаза, — это я вам обещаю». И, склонившись над Розенталем, вновь приложил к его груди стетоскоп: теперь сердце билось спокойнее, тише и грудная клетка лишь слегка расширялась от медленного дыхания. Ощупав старика, он почувствовал, как все его тело обмякло, обессиленное длительным напряжением. Пока врач осматривал Розенталя, тот уснул, почти у него на руках, и он бережно уложил его на кровать. Потом, подоткнув одеяло, сделал медсестре знак следовать за собой и вышел из комнаты.

~~~

Да, любезный друг, весьма неожиданное явление. Как тебе известно, pavor nocturnus[1], эта ужасная, леденящая душу форма пробуждения ото сна, крайне редко встречается среди взрослых, да и у Розенталя я никогда ее не наблюдал, хотя ночь для него переломный момент, опасный отрезок времени, полный непростых испытаний. После укола он, к счастью, сразу впал в забытье и очнулся только к полудню; я сидел у изголовья кровати, прислушиваясь к его размеренному, неторопливому дыханию. Наконец старик поднял на меня усталый взгляд: его глаза ввалились, но по-прежнему сияли детской голубизной и ничуть не потускнели от прожитых лет и всех тягот, которые выпали на его долю; он даже попытался улыбнуться мне, будто это я нуждаюсь в утешении. Слабым голосом (можно почитать за чудо, что после того крика у него вообще остались силы говорить) он извинился, что доставил столько хлопот, и уверил меня, что чувствует себя хорошо. Между тем, когда я стал расспрашивать его о случившемся, он молчал. Признался, правда, что причиной всему был сон, но наотрез отказался рассказать его — и тогда, и позднее.

Похоже, он теперь никому — по крайней мере, мне уж точно — не хочет поверять ничего сокровенного. Во время вчерашнего приема (только подумай: после всего, что стряслось!) он говорил исключительно о «Зимнем пути», в основном о финальной песне, которая, засев у него в мозгу, не отпускает его, преследует неотступно, и притом говорил все это очень странно, совсем не так, как он обычно рассуждает о музыке. По-видимому, он рассказывал не о музыке, а о чем-то другом. Не знаю, как объяснить тебе и поймешь ли ты, что я имею в виду, но мне показалось, что для Розенталя уличный шарманщик вдруг встал в один ряд с Иовом, с пророком Илией, величественными библейскими фигурами, населявшими его детское воображение: как и они, старик из песни превратился в символ, вокруг которого засиял особый ореол смысла, и стал более настоящим, нежели сама жизнь.

Ну а что касается музыки, так сказать, во плоти — той, которую наш пианист исполняет каждый вечер в зимнем саду, то я запретил Розенталю слушать ее. По-моему, игра пианиста влияет на него не менее пагубно, чем то, что сам он называет «потоком снов», но если со снами я бороться не в состоянии (он ведь уже стар, и укол с успокаивающим подействовал на него настолько сильно и так истощил его, что мне не хочется прибегать к этому средству снова), то могу, по крайней мере, запретить Розенталю выходить из комнаты, пока он совсем не поправится, и уберечь его от рояля, который причиняет ему страдания и нарушает его душевный покой.