Читаем Недолгий век полностью

Но о том, что князь-отец особое что-то готовит своему любимцу, гадал не один лишь Танас. Задумывалась княгиня Феодосия. Неужели Ярослав отнимет у ее сыновей, чтобы отдать Андрею? Ведь Ярослав умен и понимает прекрасно: Андрею большого и хорошего удела не удержать! Не таков Андрей... И что же предназначил ему отец? Тревога одолевала Феодосию, материнское, звериное почти чутье подсказывало: намерения Ярослава относительно Андрея могут сказаться на интересах ее любимого сына, ее первенца — Александра! Но что же это, что?!

Андрей и сам еще не знал ничего. Но чувствовал, отец что-то решает о нем, что-то скажет ему. И попрежнему отец нередко звал его к себе для задушевных вечерних бесед. Но теперь князь не столько отдыхал душою в разговорах с любимым сыном, сколько приглядывался к мальчику, обдумывая решение его судьбы.

Феодосия знала, сейчас Ярослав доверяет ей во всем; и только в том, что касается Андрея, князь не доверяет ей, и она понимает и принимает его недоверие. Но мальчик рос; и вот начал расширяться круг действий и событий, имеющих или могущих в самом близком будущем иметь отношение к нему. И недоверие князя к венчанной жене тоже росло, наползало на все новые и новые области жизненные, ложилось тяжело на ее душу, обыкновенную женскую душу, в которой материнская звериная любовь к своим детенышам сплеталась с этим неистовым желанием властвовать над мужчиной, иметь его при себе. Жизнь княгини, невозможная, немыслимая без Ярослава-Феодора, ее венчанного супруга, шла к концу. Феодосия теряла силы, острым игольчатым колотьем схватывало сердце. Ее сердце!.. А его сердце?.. Она уставала бороться с его сердцем, за его сердце...

Казалось, нельзя было ничего узнать, князь не доверялся еще никому. Еще никто не ведал его мыслей о любимце сыне. Но княгиня, изнуряемая нутряной сердечной болью, распаленная изострившимся до крайности чутьем, вдруг поняла! Что выдало его? Случайная яркая обмолвка? Неосторожно оброненное слово? Но она поняла. И теперь оставалось два исхода: первый (и верный, она знала) — тотчас сбираться и ехать к сыну старшему (Александр снова примирился с новгородцами; Бог ведает, надолго ли!); но был и другой исход: решиться на откровенный разговор с мужем. И она отчетливо понимала, что тот, другой исход не может привести ни к чему, кроме отчаянной трагической размолвки ее с мужем... Размолвки? Нет! Не размолвка — страшный разрыв по-живому... И не надо этого. Надо просто, пока Ярослав не догадался о ее догадках, ехать к сыну. Ярославу ведь известно, как она любит своего первенца; не меньше, чем Ярослав — Андрея!.. Она и прежде бывала у сына в Переяславле, глядела на его семейную жизнь, досадовала на простоватую невестку — такая ли жена венчанная надобна ее орлу молодому!.. И сейчас поехать — все рассказать Александру; он надумает, что нужно делать!.. И женское растравляло душу: вот он, Ярослав! Александру — клушу полоцкую, а своему Андрейке... приблудышу, мордве неумытой!.. Она знала, что несправедлива, и распаляла, растравляла себя нарочно...

Она знала, что не поедет к сыну. Теперь она ясно понимала и не скрывала от самой себя свою любовь к Ярославу. Да, любовь. И также было у нее знание, которое она теперь не прятала от себя; она знала, что Александр, ее Александр, способен на все! Взыграет кровь императоров византийских, отравителей, изощренных в придворных интригах. Пожалуй, в Александре этого больше, чем в Ярославе... Зачем таиться от самой себя? Страх за Ярослава — вот что удерживает ее от поспешных сборов и поездки в Новгород. И еще — болезненное желание говорить с Ярославом открыто. Она хочет, она ждет этого разговора, который наверняка должен доставить ей одни лишь муки!..

Господи! Как давно ее спальня обратилась в маленькое поле битвы, где она сражается с его сердцем, за его сердце... И чувствует она завершение битвы. Последний поединок убьет ее. Но неужели даже гибелью ее не будет тронуто его сердце? Его сердце, полоненное небесно- солнечными глазами неведомой соперницы из того лесного дальнего края; той, для которой и смерть — не помеха...

Ошиблась она в самом начале рокового объяснения. Не надо было начинать так спокойно; не надо было развертывать, раскладывать перед ним все доводы. Не надо было.

Он-то понимал, что спокойствие ее — мнимость, ложь. И не надо было говорить, что она понимает его заботу и тревогу о будущем Андрея. И не надо было указывать ему на то, что ради любимца он готов пожертвовать другими своими сыновьями, готов натравить на них... И незачем было убеждать его с горячностью, что союз с Востоком всегда будет предпочтительнее для Руси губительного единения с этим спесивым Западом; ведь и сама Русь — Восток!.. Но зачем были все эти речи: и правдивые и лживые?.. Будто она не женщина, а посол или боярин-печатник...