Читаем Недолгий век полностью

Андрей понял, что речь о дружинниках. А Александр уже говорил о своем, вылюбленном в мыслях, о мечте своей — о послушном несметном войске огромной державы, где каждого возможно обучить, и собраны все в тысячи, сотни и десятки, и за каждым присмотр строгий; и каждого призвать можно когда след, и поставить на место, надлежащее ему...

Темный призрак страшной регулярной армии холодом овеял маленькую спальню; смутными несметными одинакими лицами бледно и мертвенно светился над постелью пуховой, застланной покрывалом золотным...

То было несметное войско, дурно одетое, обутое в сапоги из гнилой кожи, плохо вооруженное... И каждый человек — единица живая — дешев был в этом войске, и возможно было всеми этими единицами жертвовать и жертвовать без конца... И потому это войско, эта несметная армия исполняла самые невероятные приказания, переходила Альпы, одолевала французов и немцев, мерзла, горела и тонула... Солдат — единица этой армии — покорный был и отчаянный — со времен Чингисхана и Бату...

— Кто же это будут — это войско — рабы? — тихо спросил Андрей, почти прошептал, будто разом обессилел.

— Рабы? Нет! Даже холоп, раб, взятый в войско, будет почитаться свободным. Но все будут жить лишь во имя величия войска. Женщины будут для войска несметного рожать сыновей. Каждый будет знать, что он — воин!.. Как в Орде, как по Ясе Чингисовой...

Андрей вздрогнул от этого внезапного и болезненного ощущения холода между лопатками...

Он сознавал, что брат его — велик. И замыслы брата — великие замыслы. И величие этих замыслов погубит сотни и тысячи жизней, это губительное величие... Невольная мысль о бездумной покорности этому величию, просто потому что это было — величие, проскользнула в сознании. И тотчас встряхнулось сознание, отвергло бездумную покорность. Андрей не хотел покоряться. В натуре его не было никакого тяготения к людям низкородным; он знал, что гибнет их много в княжеских походах. Но что было подобное «много» в сравнении с несчастьем и гибелью несметных безликих множеств... Эти несчастья и гибель почему-то казались так ужасны, что возникало отвращение к огромной державе... Ни один княжеский поход не погубил, не извел столько людей, сколько Батыева рать, то самое, мечтанное Александрово войско...

Пусть лучше будут малые княжества и царства, и пусть правят ими братья и друзья, и знают своих воинов — каждого — в лицо... А подобные мысли — все же — не ребячество ли?.. Но почему, почему нельзя так?.. Наплывом припомнилось услышанное в церкви и читаное... И снова засаднила одна мысль: о собственном выборе. Что будет с ним самим? Отчего не имеет сил оставить мирское? И чем, как придется расплачиваться за это бессилие?..

— Устал, Чика? Заморил я тебя речами?

— Да... — почти с трудом произнес. — Глаза слипаются... спать хочется...

Налетело утро белой светлой птицей. И действительные, настоящие были только свет и светлый снег, и дыхание весны, и дорога светлая домой, к отцу...

Снег еще был твердый, ехали быстро. И после он не мог припомнить обратной дороги. Но помнил, что был весело возбужден и горячил коня...

И дома у отца был пир. И дружинники, уже Андреевы дружинники, поклялись верно служить своему юному главе.

И летописец, хорошо знавший любовь князя Ярослава к сыну Андрею — да уж все знали! — записал: «Великий князь Ярослав посла сына своего Андреа в Новгород Великыи в помочь Олександрови на немци и победиша йа за Плесково на озере... и возвратися Андреи к отцу своему с честью».

Анка обнимала своего питомца и приговаривала со слезами на глазах:

— Балбес ты большеуший!..

Он смущался и немного огорчался. Уши и вправду оттопыренные были, и оттого в лице всегда сохранялось что-то детское...

Миновал еще год. Новгородцы снова не поладили с Александром и согнали его вновь в Переяславль-3алесский. Бог весть, как далеки были от исполнения заветные мечты Александра.

Ярослав наделил уделами и сыновей-подростков. Данилу отослал в Городец, в Суздаль послал Михаила. Танас, Андреев приятель, отправился в Тверь, дружески с Андреем простившись.

— Вот и ты князем стал, — Андрей говорил спокойно, — можешь теперь княжим своим именем величаться — Ярославом зваться... — Андрей ничего более не хотел говорить, но сказалось невольно: — А я все при отце, как некогда Борис при Владимире Святославиче...

— Отец никого из нас не любит, как тебя, — искренне и не завидуя проговорил Танас. — Может, величие какое особое тебе готовит...

Андрей подумал, что лучше всего было бы уйти в монастырь, но у него нет на это деяние сил. И не надо попусту об этом говорить, все равно что бессилием своим хвалиться. И не сказал Танасу.