Читаем Небо в огне полностью

- Ну почему же опыты. Вполне нормальная загрузка.

Буткевич хлебнул борща и обжегся.

- Фу, ч-черт побери, горячий какой! - полез в карман за платком, вытер губы, опросил, как бы между прочим:- А взлет - с форсажиком?

- Ну что вы, что вы!-искренне всполошился я.- О форсаже не имею понятия. Между нами говоря - боюсь им пользоваться. Зачем моторы насиловать?

- Гм!-оказал Буткевич, принимаясь за борщ.- Аэродром у нас гадкий. Я пожал плечами.

- Как и всякий полевой: и впадины есть, и бугры. Однако… Вы, например, сколько сегодня берете бомб?- внезапно опросил я его.

- Десять соток, - ответил он.

- А горючего? Бушенич замялся.

- Ну-ну-у-у… наверное, три тысячи литров. Я даже как-то и не интересовался. На горючее и бомбы команда сверху подается, им видней.

- Вон как, «сверху», значит! А если подсчитать? Три тысячи литров, это примерно будет 2300 килограммов и плюс тысячу килограммов бомб. Итого 3300. А у меня - 1170 килограммов бензина и 1500 килограммов бомб. Итого - 2670 килограммов. И выходит - мой самолет легче вашего на 600 килограммов! Зачем же здесь форсаж? Вы же им не пользуетесь.

Буткевич положил ложку на стол. Вид у него был растерянный-растеряиный.

- Ну и ну-у-у, - сказал он и полез в карман за трубкой.- Ч-черт те что! Арифметика.

Полк получал боевое задание. Цель такая-то, высота бомбометания такая-то. Обратить внимание на то-то и то-то. По данным разведки, над целью будут истребители-смотреть в оба. Над Карпатами возможна гроза - обойти. Лучше всего с юга…

Каждый внушает свое: начальник штаба, начальник связи, метеоролог, командир полка. Все! Задание дано. Все оговорено, все ясно, все понятно. Мы сидим в обширной землянке, ждем команду на выезд. Я собрал свою эскадрилью.

- Ну как, ребята?

- Ничего-о-о.

- Самочувствие хорошее?

- Что на-а-до!

Отвечают дружно и доброжелательно. Глаза у всех пытливые, хорошие. Ощущаю тепло их сердец. Контакт есть, что и говорить. Им понравилось всем, что командир только что прибыл, а уж сразу и на боевой!

На первый раз ставлю перед ними пока небольшую задачку: после команды на вылет, постараться вырулить на старт всем вместе. Дружно и первыми, как и полагается первой эскадрилье. А командирам звеньев проследить, что кому мешает, и в будущем устранить неполадки.

Командиры звеньев Шашлов, Алексеев, Ядыкин кивнули в ответ:

- Будет сделано, товарищ командир! Вспоминаю:

- Да! На «девятке», кто летит на «девятке»? Красавцев?

Поднимается летчик, высокий, стройный блондин. Прямой нос, голубые глаза на чуть бледноватом лице. Я знаю, он из Ленинграда, и бледность - это признак ленинградца. Красивый парень!

- Красавцев, вы летите сегодня в первый боевой?

- Да, товарищ командир.

- Машина вам знакома?

- Знакома, товарищ командир. Позавчера я на ней тренировался. Должен был вчера лететь, но не пустили. На ней Карпин полетел, из третьей эскадрильи. Хорошая машина, легкая.

- Отличаю! Желаю вам успеха. Садитесь. И тут раздается команда:

- По ко-о-ням!

Все поднимаются, берут шлемофоны, перчатки, планшеты. Выходят, залезают в кузова автомашин. Разговоры, смех, шутки, будто и не на боевое задание собираются, а так-на вечернюю прогулку.

- Поехали!

Уже темно. Густая черная ночь наступает с востока. Наступает быстро, по южному, гася за собой светлые перистые облака и вместо них зажигая звезды, крупные, мерцающие. Южные.

Мы едем мимо леса по мягкой проселочной дороге. Пахнет сеном и рекой, которая петляет где-то в темноте, меж живописных берегов: тихая, спокойная. Рядом со мной сидит Морунов - мой воздушный стрелок. Невысокого роста, подвижный, с забавными ужимками. Забираясь в машину, о«сорвал с дерева листок и сейчас, приладив его меж ладоней, мастерски подражает плачу грудного ребенка: «У-а! У-а! У-а!»-и дает комментарии, от которых все сидящие в машине покатываются с хохоту. А мне приятно; что в моем экипаже такой весельчак. И радист у меня тоже хороший. Лейтенант Алпетян. Аккуратный, вежливый, воспитанный. Он худощав и строен. Черные брови, черные глаза. Парень что надо! Рядом с ним наш штурман, капитан Крайнюков. От него за версту веет деревенским добродушием, и сам он какой-то тоже деревенский. Гимнастерка на спине всегда пузырем, помятая фуражка сидит как-то боком. Лишенные стройности тонкие ноги небрежно всунуты в широкие голенища кирзовых сапог, нечищеных и рыжеватых, как и он сам. Манера курить толстенную самокрутку, держа ее щепоткой пальцев, вполне довершала портрет деревенского мужичка, только-только отошедшего от сохи и как-то случайно надевшего на себя гимнастерку с погонами.

Вот и весь мой экипаж. Я еще не знаю их в работе, но они мне нравятся. Славные ребята!

Самолеты растянулись по-эскадрильно у опушки леса. Мы выпрыгнули из машины и разошлись к своим бомбардировщикам. Техник доложил о состоянии готовности: бомб столько-то, горючего столько-то, самолет исправен, моторы, опробованы.