Читаем Небо повсюду полностью

– Каждый день, когда вы с Бигом расходитесь, я часами стою перед холстом и думаю о том, как ненавижу зеленый цвет. Каждый его оттенок вызывает у меня отвращение, расстраивает или разбивает на части сердце.

Меня заполняет грусть. Я представляю, как ее зеленые дамы соскальзывают с полотен и исчезают за дверью.

Бабуля закрывает глаза. Она сложила руки на столе. Я накрываю ее ладони своими, и она быстро сжимает мне пальцы.

– Это так ужасно, – шепчет бабушка.

– Да, – отвечаю я.

Сквозь окно сочится полуденный свет. Длинные черные тени делают кухню похожей на шкуру зебры. Бабуля кажется старой и усталой, и мне становится очень грустно. Мы с Бейли и дядей Бигом были ее жизнью – мы и еще несколько поколений цветов и уйма зеленых картин.

– Ты знаешь, что еще сводит меня с ума? – продолжает она. – Все талдычат, что я ношу Бейли в своем сердце. И мне хочется заорать: Я не хочу носить ее в сердце! Я хочу, чтобы она сидела на кухне со мной и Ленни. Чтобы они с Тоби водили своего ребенка на речку. Я хочу, чтобы она была Джульеттой и леди Макбет, глупые, глупые вы люди. Зачем Бейли запираться в моем сердце? Или в чьем-нибудь еще? – Бабушка стучит кулаком по столу.

Я сжимаю ее руку и киваю: да. Это огромное, пульсирующее, злое да идет от нее ко мне. Я смотрю на наши руки и краем глаза замечаю «Грозовой перевал»: лежит себе на столе, немая, беспомощная, отвратительная книжка. Я думаю, сколько в ней заперто потерянных жизней, ненужной любви.

– Бабуль, а давай…

– Давай? Что давай?

Я беру книгу в одну руку и ножницы в другую и протягиваю ей:

– Давай искромсай ее на мелкие кусочки.

Мои пальцы скользят в кольца ножниц, как и утром, но страха на этот раз я не чувствую. Только дикое, пульсирующее, злобное да пробегает у меня по венам. Я надрезаю книгу, которая была вся исписана моей рукой, книгу, которая вся в пометках, загнутых уголках, с засаленным корешком, потрепанная от многих лет, проведенных со мной, многих лет с водами реки, светом солнца, песком на пляже, моими потными ладонями. Я засыпала и просыпалась с этой книгой. Я делаю еще один надрез, прорезаю линии сквозь толщу страниц, сквозь все эти крошечные слова, разрезаю на кусочки историю страстной и безнадежной любви. Кромсаю их жизни, их невозможное чувство, этот невыносимо трагичный хаос. Я нападаю на книгу, наслаждаясь скрипом лезвий и скрежетом металла о металл. Я режу Хитклиффа, бедного, измученного, озлобленного Хитклиффа, и глупую Кэти; я мщу ей за то, что она принимала неверные решения и шла на недопустимые уступки. И раз уж такое дело, попутно вгрызаюсь в ревность, злобу и осуждение Джо, в его хренову неспособность прощать. Я рассекаю его смехотворную категоричность, а потом достается и мне самой: моей двуличности, лживости, растерянности, неверным суждениям и оглушительному, бесконечному горю. Я режу и режу, кромсая все, что мешает нам с Джо наслаждаться нашей большой, прекрасной и великой любовью, пока мы живы.

Бабуля сидит, разинув рот и вытаращив глаза. Но затем на ее губах проступает слабая улыбка.

Она говорит:

– Ну а теперь дай и мне попробовать.

Бабушка берет ножницы и режет – сначала нерешительно, но затем дело поглощает ее целиком, как и меня несколько минут назад. Она рубит слова, которые взвиваются вокруг нас, словно кружочки конфетти.

Бабуля смеется:

– А вот это было неожиданно.

Мы обе тяжело дышим, устав от усилий, и ошарашенно улыбаемся.

– Все-таки у нас с тобой много общего, а? – спрашиваю я ее.

– Ох, Ленни, я так скучала по тебе. – Она сажает меня на колени, словно мне пять лет. Думаю, что я прощена. – Прости, что накричала на тебя, Горошинка. – Бабуля сжимает меня в теплых объятиях.

Я обнимаю ее в ответ.

– Мне заварить чаю? – предлагаю я.

– Да уж пожалуйста, нам о многом надо поговорить. Но все по порядку. Раз уж ты уничтожила мой сад, то я хочу знать, сработали ли цветы?

В моих ушах снова звенит: Я не могу быть с человеком, который поступил так со своей сестрой — и сердце у меня в груди сжимается так болезненно, что я едва могу дышать.

– Нет, бабуль. Все кончено.

Бабушка тихо говорит:

– Я видела, что случилось тем вечером.

Я совсем цепенею. Неловко соскользнув с ее коленей, иду налить в чайник воды. Я подозревала, что бабуля видела наш с Тоби поцелуй, но теперь, когда знаю это наверняка, мне становится стыдно до одури. Я не могу поднять на нее взгляд.

– Ленни? – Я не слышу осуждения в ее голосе, и мне становится немного легче. – Ленни, послушай…

Я медленно поворачиваюсь и смотрю ей в лицо.

Она машет рукой у лица, словно отгоняя муху:

– Не буду говорить, что не лишилась дара речи на минуту или две. – Она улыбается. – Но когда люди переживают горе, с ними случаются всякие странные штуки. Я вообще не понимаю, как мы еще на ногах стоим.