Читаем Назначенье границ полностью

— Она не враг! Она хотела встать на нашу сторону! Враг — вон он, Аттила, он нам враг, а не Она! — захлебнулся негодованием Торисмунд. Надо же настолько ничего не понимать, а туда же — судит, рассуждает! — То, что Она согласилась отдать нам победу, обо всем говорит!

Ромей рассмеялся.

— Она… вернее, оно, согласилось взять тебя.

— Только кровь — но вернуть силу сторицей! Понимаешь, многомудрый? Только небольшая жертва, символическая, — отец знание детям передал лучше, чем ты думаешь! — а взамен победа.

— Всего тебя. Часть — значит, целое. Видеть тобой, слышать тобой, чувствовать тобой, познать тебя. А потом тебя не останется, а будет только оно. Если тебя мало, это происходит быстро. Если много, чуть медленнее.

Было. Это — было. Видеть, слышать и чувствовать. Но откуда все остальное? Выдумки, нелепые выдумки — или просто зависть? Да и что здесь дурного-то?

Наверняка зависть. Ему — не предложили. Даже и не предлагали. Зачем он Ей?

— Ладно, что теперь об этом говорить? — до ночи уж точно смысла нет, а там уж посмотрим. Если только Она даст второй шанс… — Так что касается осады, я думаю, что мы должны вести ее вместе. Тогда и слава достанется обоим, верно? — Торисмунд заговорщически улыбнулся. — И кто в Толосе будет спорить с победителем Аттилы?

— Другой победитель Аттилы? Теодерих сын Теодериха? А говорить… можно и не говорить. Можно подождать до ночи. О том, что будет после, я поговорю с твоим братом, благородный Торисмунд.

Так они вдвоем замыслили измену? Измену и предательство? Ради чего? Уж не Теодерих ли — новый, выбранный Ею? Ромейское коварство и изворотливость брата, который спит и видит себя новым королем, несмотря на то, что он — не наследник, давно уж не наследник. И Фридерих остался в Толосе…

Сговорились и предали? Тогда к чему весь этот разговор — или ромей боится, что Торисмунд все же успеет взять силу?

— Вот, значит, как, — медленно выговорил Торисмунд, поднимая руку с чашкой.

— Яда здесь нет. И убийц нет. Я просто почти уверен, что этой ночью ты умрешь сам, если останешься здесь. Ты открыл дверь, но не заключил договор. Беда в том, что тебе, кажется, нельзя здесь умирать.

— И почему же это мне нельзя умирать здесь? — издевательски спросил Торисмунд, но в груди нехорошо трепыхнулось сердце. Вертелось в голове кое-что. Куда он оружную руку поднимал, когда явились гунны? К левой… или не так? Вспомнить бы. Память шалила. Торисмунд невольно двинул правой, повторяя оборванное движение…

И тут вернулись тошнота, страх… Страх — никогда он ничего не боялся, почему испугался тут?

— Кажется, вспомнил?

Мысли патриций, что ли, читает? Сам, наверное, колдун, да еще почище многих — а то откуда еще знает, и что есть Она, и что на уме у Торисмунда?

Она обещала победу. Над Аттилой, да над кем угодно. Воинство обещала, непобедимое, огромное — больше, чем у гунна, больше, чем у любого вождя на этом поле. А жизнь? Об этом речь шла?

Нож шел вовсе не к левой руке, он шел к груди. Жертва на алтаре, со вспоротой грудью, так гунны убивали пленных во славу своих богов… демонов. И Дева, помешавшая Торисмунду закончить.

Это уже был не страх. Страх король знал — это когда на одного тебя валит два десятка воинов противника, а сзади никого нет. А тут — что-то другое. Ужас?

Ромей протянул ему чашку с водой, успел же и налить…

— Я когда это… существо впервые увидел целиком, тоже испугался, до беспамятства почти. И когда узнал, что тебя в лагере нет, еще раз испугался. Потому что отец твой и без меня все понял, а тебя-то я не предупредил, не додумался.

— Я не испугался, — упрямо сказал Торисмунд, хотя край чашки выбивал дробь о зубы. Королю бояться не должно. Король Торисмунд храбр, об этом все знают, кого ни спроси. — Но, кажется, я ошибся с союзником…

— Единственное, чем я могу тебя утешить — это тем, что больше всех перетрусил наш друг на том берегу. Связаться с этой силой, а потом ее же и подвести… не позавидуешь.

Королю гуннов сочувствовать Торисмунд не собирался, а ромею не верил — он и испугался? Торисмунд… тоже не испугался. Просто немного ошибся. Поторопился, не выяснил всех условий союза. Она — обманщица, это он знал и раньше. Тысячеликая обманщица, но это достоинство для правителя: подчинить такую силу, лукавую и умеющую перехитрить любого. Заставить ее слушаться, использовать ее умение лгать в своих интересах.

«А уж для мертвого правителя — так вообще невероятное достоинство!» — усмехнулся внутренний голос. Потом проснулось любопытство.

— Как же он ее подвел? — и злорадство тоже.

— Не взял для нее то, что обещал. Мы помешали. Оно, видишь ли, не всесильно даже там, где дела решаются оружием.

— Что оно такое?

Вопрос неподобающий аж дважды. И раньше надо было спрашивать, и королю нельзя выдавать свою неосведомленность в чем-то. Но все-таки патриций — старейший и мудрейший из вождей, собравшихся здесь — и, в определенном смысле, родич. Выслушать совет мудрого не зазорно, напротив даже.

— Если совсем кратко — дьявол. Тот самый. Целиком или частично, я не знаю.