Читаем Назначенье границ полностью

— Так что же тебе кажется подозрительным? Разве ты такой уж ревностный слуга Распятого? — а вот этой деланно-брезгливой нотки раньше в голосе не было: зачем же хулить странного бога, которому поклоняются многие твои союзники — да и многие подданные тоже? Какое до того дело царю… если обычаи не нарушены и никто из людей и духов не в обиде? Хозяин раньше искал силу под себя, но не презирал чужое. И как ему — теперь, такому — прикажешь объяснить, что не в богах тут беда, а в том, что человека, наделенного подобной силой, будет очень трудно убить, а умирать сам он уже наверняка не захочет… а оставлять его в живых после такого дела — и опасно, и просто нельзя.

— Не думаю… да и он не думает. Дело не в цене, дело в самой вещи. Ты видел, как твои пьют вино, когда распробуют? Что будет с таким, если дать ему неиссякающий бурдюк?

— Так я и предлагаю — тебе, а не им, — вот это хозяин прекрасно понимает; сам он не боится стать рабом вина, еды или даже крови. Просто не умеет. Другие — еще как умеют… но не старый знакомец, сидящий рядом.

— Я бы не взял этого даже на твоем месте… а на своем — помнишь, я спросил, хочет ли оно быть живым? А ты поправил меня, сказал, что оно желает познания. Для меня это — одно и то же. Ты и оно — вы стремитесь к разному, будете мешать друг другу, можете договариваться. Я и оно — мы будем стремиться к одному. Я не знаю, как быстро я зайду туда, откуда не смогу вернуться. Может быть за месяц. Может быть за год. А может быть за день… Я хотел бы знать, но пробовать я не стану.

Это не вся правда. Это меньшая ее часть. Сотая доля. Но ее может хватить.

Младший собеседник за одну половину мгновения — верхнее веко падает вниз, — понимает, что загнал себя в ловушку. Потому что ему нужно было оборвать гостя еще на половине. Жестко оборвать, так, чтобы разговор не воскрес до утра. Не дать Ей услышать. Однако, это глубоко против его природы: с уважаемым гостем так себя не ведут никогда.

А в капкан уважаемых гостей заманивают, обещая им гостеприимство? Вот только хозяину самому подстроили каверзу, сделали из него приманку в ловчей яме… и что гораздо хуже — предателя и нарушителя закона степи!

Еще хозяин понимает — впервые — что гость, возможно, знал, о чем говорит… и знал лучше, чем сам гунн. Она не союзник, она — владычица… пытается быть владычицей, и можно ли подчинить ее своей воле, придется выяснять прямо сейчас.

Но слова сказаны, слова услышаны — и что он теперь может сделать?.. Вторая половина мгновения ему уже не принадлежит, а пока наступит следующее, пока он не перехватит поводья, случится многое.

Стало темно. Резко, ударом. Темно — но все видно. От окончательно ошалевшего щегла под третьей, да, именно третьей нижней веткой, до кузнечика, до стайки серебряных рыб в реке и мухи, которой предстоит быть съеденной через два удара сердца… чьего сердца? Рыбьего, конечно, потому что у гостя сердца больше нет. И тела нет.

Тьма — не тьма, а действительно тень, серая, как грозовая туча, как сланец, как гранит, если бы гранит мог стать подобным болотной воде, а туча обратилась раухтопазом. У нее — кто сказал, что бесплотное не может быть им или ею? неправда, — тысяча лиц, сменяющихся каждое мгновение. Разных — молодых, старых, детских, и все красивы, страшно красивы какой-то прозрачной, светящейся изнутри пустотой, и у всех глаза — черное-в-черном, а их собственными глазами — разноцветными, какие только бывают у людей, — смотрит Она сама.

Рядом. Вокруг. Везде. Только не внутри — пока еще…

Одно из лиц задерживается дольше — юная женщина, серебристые косы венцом, правильные черты… маски. Посмертной маски из алебастра, а внутри — призрачный, то ли иссиня-белый, то ли голубоватый болотный огонек.

— Ты упрям, мне это нравится, — хрустальный смех, только этот сосуд дал трещину, вот и смех слегка фальшивит.

Ей не нравится. Ей не нравится, потому что… потому что на самом деле она не любит противостояния — как он не любит войну. Просто тех, кого можно взять легко, потом хватает ненадолго. И остается от них совсем мало, а то и вовсе ничего. А наполнить нужно не чашу, не цистерну… она меньше мироздания, но так ненамного, что человеческому взгляду не уловить разницы.

— Тебе не сказали главного: я никогда не убиваю, — говорит героиня варварской сказки про королеву дальнего севера. — Никого.

Сейчас она не лжет. В каком-то смысле не убивает. Просто забирает все, что составляет человека. Все. Первый шаг, последний шаг, улыбку матери, голос соседа, кровь на копье, поцелуй, оплеуху, песню за углом… То, что остается, само не желает уходить: некуда, незачем, непонятно даже — как.

Королева-тень оценивающе всматривается в своего пленника, размышляет, колеблется. Потом — это чувствуется — жажда побеждает желание сыграть в кошки-мышки.

То, что есть у пленника, хочется отнять, и лучше сейчас, срочно, немедленно… он — неповторимый, единственный; впрочем, для нее все — единственные, но большинство отличается лишь как два булыжника, от сотворения мира провалявшихся на земле рядом: тут скол, там щербинка — а так одно и то же.