Читаем Назначенье границ полностью

Майориан не скорбел бы, пропади везиготский наследник пропадом безвозвратно. По его ощущению, долговязый светловолосый молодой человек — да уж, прямо юноша! кажется, ему двадцать пять или около того, — был редкостным болваном. Перечень достоинств Торисмунда начинался и заканчивался одним словом: храбр. В этом не откажешь, храбр невероятно… и не по-умному. Все остальное — сплошь недостатки. От невероятных, кому угодно на зависть, амбиций, пока мало чем подкрепленных, до столь же невероятной бестолковости. Быть бы парню декурионом, и всем настало бы счастье, даже самому Торисмунду.

Брат его, Теодерих, королевский первенец — совсем другое дело. Даже удивительно, что от одного отца произошли столь разные во всем потомки. Общего — только рост, впрочем, при этом Торисмунд за Теодерихом спрятаться может, и не приметят. Далее начинаются различия. Теодерих обходителен, скромен и упрям по-хорошему, точнее даже — настойчив. Торисмунд надменен, шумен и вспыльчив. Если везиготы выберут королем громогласного и самоуверенного бахвала, прельстившись происхождением его матери, то сделают большую глупость. Очень большую… а Торисмунд сделает всем очень большой подарок, если не вернется из ночной прогулки. Аттилу он, что ли, в плен взять решил, герой непобедимый?..

Майориан проклинал везиготского почти короля, чтобы как-то отвлечься от мыслей о том, что будет, если утро настанет, а командующий так и не найдется. С патриция сталось бы преподнести заместителю этакий подарок. Необходимость принять на себя командование, а перед тем — вырвать его из зубов Рицимера. Майориан представил себе ехидно приподнятую бровь патриция и какую-нибудь милую фразу: «неужели ты не справишься?», и сплюнул. Справится, потому что деваться некуда. Останется в лагере на холме, потому что не может, никак не может позволить себе роскошь сорваться вниз, в темную ночь, как бы ни хотелось. Спасибо, командующий, ты все предусмотрел, и это — тоже, чтоб тебе фурии, все три, очень, очень внятно объяснили, что такое совесть!.. Может, хоть у них получится?

Майориан любил и умел орать, когда нужно было, громко, расчетливо и совершенно спокойно, крайне редко теряя голову даже когда чужим казалось, что он сейчас от негодования лопнет. Нет, не лопался обычно, а вот впечатление нужное производил. Теперь он стоял в шаге от последнего костра — и в полушаге от настоящего рева, того, когда мир делается прозрачным и глухим, а голова пустой и звонкой.

За этакую невоздержанность в чувствах командующий его, несомненно, отчитал бы — вот только Аэций счел позволительным пропасть, раствориться в ночи без предупреждения, а, может быть, и погибнуть; значит, считал Майориана годным принять командование вместо него. Значит, можно и поорать. На все поле боя. Вдруг да услышит… изверг неописуемый?

Наверное, что-то похожее думал сейчас Атанагильд, разыскивавший в спасибо еще, что лунной, ночи своего ненаглядного Торисмунда. Жаль, что не нашел пока. Можно было бы поговорить о превратностях службы слишком любящим ночные прогулки по полю боя командирам. Атанагильд бы понял, после сегодняшнего — уж точно. Он вообще Майориану понравился, с первого взгляда, и, кажется, вполне взаимно. Случайная беседа пару дней назад, по пути от Аврелии, оказалась весьма интересной и свидетельствовала о доверии.

Речь шла о предмете для Майориана крайне болезненном: о дочери короля Теодериха, бывшей жене вандала Хунериха. Не о ней даже, что можно говорить о несчастной, затворившейся в монастыре, а о давних делах. Неприятных, судя по выражению лица и голосу Атанагильда, не только для Майориана. Оказывается, везиготская принцесса, узнав, кто назначен ей в женихи, едва не умерла со страху. Потом долго умоляла и отца, и обоих старших братьев — и Торисмунда, наследника, и единоутробного брата Теодериха, — не губить ее. Смирилась не сразу, в путешествие к жениху собиралась с плачем, как в погребальное шествие. Потом, вернувшись изуродованной, говорят, воззвала к Господу, умоляя покарать предавших ее близких. Сам Атанагильд не слышал, конечно — но женщины пересказывали.

Время шло, ни один из отправившихся в поиски не возвращался. Майориан сидел на какой-то блохастой шкуре и понимал, с каждым часом все острее чувствовал, что внизу, в долине — нехорошо. До того нехорошо, что впору спрятаться под эту шкуру, накрыться с головой и выть. Не на луну, в холодную влажноватую землю, пропахшую, пропитанную кровью. Тихо, глухо и безнадежно, чтоб никого не напугать.

Что именно творится, в чем дело — он объяснить бы не смог. Слишком зябко для летней ночи. Слишком тихо для поля такого сражения. Слишком темно… а что, ночью бывает светло? Нет, конечно, но вот все равно — слишком темно, и все тут. Жрать хочется донельзя, а ведь только что же дожевал кусок мяса с сыроватым темным хлебом. Холодно, голодно, пусто и одиноко. А сильнее всего хочется вниз, во тьму. Спуститься, встать в строй бок о бок с другими воинами, не думать ни о чем, плыть, не касаясь земли… ч-что?