Читаем Назначенье границ полностью

Варвар долго, долго смотрит на ромея. Очень долго. Пытается найти ответ — тот и впрямь понимает, что говорит, или просто заплетает языком хитрые узлы? Для чего-то? Для того, чтобы Бездна и Тьма, и Небытие каждую ночь выпускали тебя из закатных сумерек, из ничего, давали подобие плоти и приказывали только одно: сражаться? Кажется, понимает. Но… он ромей, он никогда не был свободен. Может быть, он даже забыл, что значит хотеть быть свободным.

«Он не знает», — доходит вдруг до младшего. — «Он просто не знает, что он сам такое, что он уже такое…». Сказать? Не сказать?

— Не скажешь, так я скажу, — подает голос проклятый служитель Распятого.

— Что? — старшему интересно, какие секреты могут быть у этих двоих. Вот у этих. Взаимные…

— Он тебе объяснит, — радуется возможности не продолжать младший. — Мне пора. Встретимся… когда-нибудь.

— Свисти! — улыбается старший.

Посланец Господа делает шаг вперед, отгораживая одного от другого, фигура наливается светом, ярким, достаточно ярким для того, чтобы не видеть через сияние, как, уже за гранью темноты, глаза младшего вновь наливаются мраком. Черное-в-черном.

— Я очень надеюсь, — тихо говорит старший, — что оно его не убьет.

— Убьет, если он не отречется и не примет спасение, — печально отвечает апостол. — И пленит уже навсегда. Но не сегодня.

— Не могу понять. Руга, дядя его, справлялся без этого. Да и сам он — тоже. А теперь он боится, хотя чего тут бояться…

— Если ты поймешь, тебе легче станет? — сердито спрашивает апостол.

— Да, — поднял брови человек. — Конечно.

Апостол удивлен, очень удивлен. Кто здесь, спрашивается, Неверующий? Ведь пытался уже показать, что такое быть одержимым Дьяволом. Показал, вроде бы дошло? Нет, не дошло. Правда, интерес такого рода апостол не считает ни грехом, ни праздным любопытством. Это полезно — видеть, понимать, бояться.

— Сколько нужно времени, чтобы воззвать к Господу? — это не загадка, просто вопрос.

— Полагаю, нисколько… — собеседник опять удивился. — В крайнем случае, самой мысли достаточно.

— Ну вот на то время, что нужно для мысли, придется встать лицом к лицу с Сатаной во всей мощи и сразиться с ним. А Сатана-то в нем самом, понимаешь? Страшно. Им всегда страшно.

— А что теряешь в случае проигрыша? — там, за спиной бородатого, тени уже сомкнулись, девушка сегодня больше не выйдет, свисти не свисти… Ну хоть необратимых поступков этой ночью не совершит. И завтра тоже.

— А что ты такое мог потерять, что помянул чохом все на свете? — смеется апостол.

Да… замечательная была сцена, до сих пор вспоминать стыдно.

— Но это было как раз то, что он сам отдал.

— Отдавать многие не боятся. Такие — особенно. Считают, это так, что-то лишнее. Подумаешь, душа, ерунда какая-то… все равно же — живет, — апостол оглянулся через плечо, словно сплюнуть хотел. — Детей плодит, побеждает. А в случае проигрыша теряешь последнее — волю.

Тогда понятно, чего испугался: если цена проигрыша — то, что чужое в тебе станет уже не соперником, а хозяином, действительно, трижды задумаешься.

— Нам, наверное, пора…

— И давно уж пора, — кивнул посланник.

— Я действительно очень вам благодарен, — и опять земля слегка плывет под ногами. — Могу ли я чем-нибудь помочь?

Вот так апостола не удивляли давным-давно. Тех, кто взывал о помощи, было в избытке. Тех, кто сам предлагал службу — по пальцам пересчитать. Да и то до сих пор просили — вразумить, направить на благое дело, на путь служения Господу. А вот помочь… редкостный все-таки наглец!

— Защищай свою землю, не позволяй осквернять святыни, тем и поможешь, — подумав, сказал посланник.

Редкостный наглец кивнул несколько недоуменно — как будто он последние тридцать лет занимался чем-то иным… во всяком случае, в отношении первой части.

— А что он так не хотел мне говорить?

— То, — неожиданно сердито рявкнул апостол, — что превратил ты себя, чадо, в такое, чему и названья нет, зато многим кажется, что ты не лучше твоего приятеля!

Теперь споткнулся уже человек… это в каком смысле не лучше? Если в прямом, то и правда не лучше — у него государство, у меня государство — и представляю себе, что бы я делал на его месте, поскольку я и на своем-то хорош… но название этому как раз есть, хотя и не очень вежливое. Значит, будем уточнять.

— Что значит «превратил»?

— Кто вперемешку землю, божков языческих и Пресвятую Деву в помощники призвал и именем своим клятву подтвердил?

Что?..

— Если бы это так действовало, у меня бы в армии людей не осталось…

И не в армии тоже, если вспомнить, какие цветистые обороты можно услышать на улицах Города. В Равенне нет, в Равенне все же осторожничают.

В мыслях апостола отчетливо обозначилось вразумляющее бревно. Увесистое вполне. Мечты остались мечтами, наверное, только по отсутствию надлежащего бревна поблизости — если и было что, все растащили на укрепления.

— Тебе же ответили. Все, кого ты позвал, — некоторая часть призванных заставила посланника брезгливо скривиться. — И такое получилось — ну, может, на Страшном Суде и распутают…