Читаем Назначенье границ полностью

— Я не буду спрашивать, что могло нарушить твое благополучие, брат мой… — младший слегка повел головой, будто показывая, что причин таких много и они достаточно очевидны, — спрошу, что именно в этот раз.

— Тяжко мне, брат, видеть слезы достойной женщины, которые проливает она в молитвах…

Младший покачал головой.

— А, это были слезы…

— Женщины, понимаешь, — рыбак усмехнулся в бороду, потом слегка посерьезнел. — Просит за мужа, которому грозит гибель, дело ли ее упрекать?

— Упрекать, брат мой? — младший искренне удивился. — Я плохо понимаю женщин, мне казалось, это всем известно. Но если уж говорить о женщинах, разве странно, что чаша терпения переполнилась?

— Чьего же именно терпения? — старший слегка покачал головой.

— Разве может волос упасть помимо воли, брат мой?

— Вот и я думаю, что не может, — совсем не в тон пробурчал рыбак. — Божий суд решил, что Флавий Аэций из Галлии живым не вернется…

— Я не могу не жалеть этот город.

Человек под статуей еще больше вжался в пол. Столько горя в голосе у второго, что же будет с нами?

Старший прищурился. Покивал. То ли сочувственно, то ли — соглашаясь с внутренним голосом.

— Город?

— В конце концов, меня здесь убили.

— Это с нами случается, брат, — усмехнулся рыбак. — Но наивен я, брат, и к женским слезам излишне мягок. Если вступлюсь, не будет ли в том попущения греху?

— Разве и грешницу не помиловал Господь, брат? Разве сам я, пока был жив, не был свидетельством тому, что милосердию нет предела?

— А за что же так строго судил суд Божий воина? Неужто он из тех еретиков, что и после второго вразумления не сделались прилежны к добрым делам?

— Не знаю, — сощурился младший, — можно ли назвать еретиком того, кто не только ставит свою волю выше всего на свете, но и — зная Господа нашего — пытается сделаться божком и предметом поклонения — не из-за этого ли пал Сатана? Это если забыть обо всем прочем… ради тех, чьи жизни берег он сам, хранили его раньше.

— Да может ли такое быть, брат? — старший задрал брови и вытаращил глаза.

— Посмотри сам… но я думаю, что ты уже видел.

— Видел, — неспешно кивнул высокий. — Оттого и спрашиваю — может ли такое быть?

— А может такое быть, чтобы человек своей силой землю и воду заклинал и заклял?

— Кого же при том призывал? — как-то деловито осведомился старший.

— Всех. — улыбнулся младший. — Свое имя, землю, языческих богов и демонов и даже, что уже предел богохульства, Деву Марию.

Старший ухмыльнулся, развел руками — совсем простак, почти дурачок.

— Что божков да демонов — оно, конечно, нехорошо. По неразумию, видать, да по малой вере. Но так не отвергла же Дева несуразную молитву?

— Ну когда же Матерь Божья отказывала живому в помощи?

Если бы эти двое были людьми, человек на полу решил бы, что один ищет выход, а второй подсказывает… ради города, а может быть и не только ради города.

— Вот и нам недолжно. Да и жена у него — достойная женщина, разве не освящается маловерный муж женой верующей? — старший подмигнул.

— Пусть решает тот, кто имеет право, — кивнул младший. — А наше дело — просить.

Бородатый рыбак качнул головой, потом расправил плечи и заговорил чуть громче, чем до того, торжественно.

— Добился я большой милости, и Аэций останется жив. И вот теперь я спешу вывести его оттуда живым. Но того, кто услышит это, я заклинаю молчать и не разглашать тайну господню, дабы самому скоропостижно не умереть, — взгляд упирался в стену локтя на три выше головы невольного свидетеля.

— Аминь. — отозвался младший. Кажется, с облегчением.

А потом свет погас, двое исчезли — и в больших окнах под крышей само собой засветилось утро. И так же, сама собой, с легким скрипом отворилась боковая дверь. Человек встал, отряхнулся, помотал головой, разминая затекшую шею. Посмотрел внимательно на статую апостола Фомы, покровителя и заступника страждущих и усомнившихся. Сказал:

— Ничего тут не поделаешь… — и, шаркая, пошел к распахнувшейся двери.

Ну так не будет он спать тут завтра днем, и послезавтра тоже. И наверное, никогда больше. Потому что понял он мало и, конечно, не так, как надо — но плохо, должно быть, знал его святой Фома, если подумал, что он может не пойти к той женщине и не сказать ей, что в этот раз ее муж, черт бы побрал хладнокровного сукина сына, но не сейчас, глаза б мои его не видели… все-таки вернется домой.

Еще до заката Торисмунд назвал бы осмелившегося в одиночку отправиться бродить по полю боя безумцем. Сейчас он знал, что волен идти куда угодно, хоть прямиком в лагерь спрятавшегося за телегами Аттилы. Невидим; словно с головы до пят укрыт волшебным плащом, оберегающим от случайного взгляда, стрелы или брошенного копья. Теплым, ласковым плащом, приятно щекочущим шею меховой подпушкой.

Достаточно было принять решение и встать. Первый шаг дался с трудом: Торисмунд ждал оклика кого-то из дружинников, но оказалось — стал незаметным, неразличимым и для друга, что уж говорить о враге.