Читаем Назначенье границ полностью

— Он переходит из рук в руки, меняется закон и обычай. Защита истончается, ослабевает. Нужно быть осторожными, особо тщательно соблюдать все правила. Смотри-ка, — Редарет указал влево, под негустой куст.

То ли лунный свет, перебиваемый мелкими облаками, так играл, то ли там и впрямь что-то было, и вовсе не лиса или другая мелкая зверушка. Тень, полупрозрачная, переливчатая. Неприятная.

— Мелочь?

Спрашивает краем рта, не двигается, боится спугнуть.

— Да, это еще не опасная, может только напугать. Но видишь, как близко к городу, к освященной вашим богом земле? Ночное племя здесь как дома.

— Да… а что могли сделать мы?

— Призвать старших из них. Или их повелительницу.

— Просто тем, что хотели увидеть?

— Просто тем, что позвали. Там, где зовут — им всем открыта дорога. Как дорогим гостям, только они признают лишь свой собственный обычай.

— Что может сделать любопытный дурак, чтобы закрыть дорогу?

— Об этом я позаботился сам, — махнул рукой Редарет. — А ты — запомни, почему нельзя. Остальные или помнят, почему, или просто помнят, что нельзя. Тебе не рассказали. Что ты понял?

— Что если можно развести огонь в очаге, — мальчик все еще смотрел на серебристую тень, очень внимательно, — то это не значит, что это стоит делать засушливым летом на торфянике. Что они могут?

— Вот эти, — Редарет кивнул на мелкую нежить, — почти ничего. Напугать, запутать дорогу, если путник один, заманить в чащу. К старшим. Те — испугать до смерти, убить, увести с собой. Если не хватит силы с ними сражаться. С ними тоже можно сражаться, — задумчиво говорит старик. — Но лучше до того не доводить. Еще могут, — тут он морщится, делает паузу, потом все-таки решает сказать, — уговорить. На… мерзость.

— Какую?

— Отдать себя их госпоже. Ваши служители сказали бы — нечистому духу. Все они, и мелочь, и старшие, служат ей так или иначе.

— Зачем? — тут сразу и удивление, и отвращение, и даже, кажется, испуг…

— Зачем служат?

— Зачем отдают? Зачем человеку себя в чужую власть?

— Ради исполнения желаний. Славы, победы, богатства, удачи в любви, — пожал плечами старик. — Хотят так добыть то, что не могут взять сами. А уж уговаривать-то она умеет. Обещать, пугать, обманывать… верят не только простаки, но и самые умные. У нее для всякого есть слово, как на всякую рыбу есть приманка. Потому — неважно, кто стоит на страже. Такой как я или служитель твоего бога. Лишь бы граница не нарушалась…

— Понятно… хотя я все равно… ух ты… — он впервые стал похож на ребенка. — Какой страшный пришел…

В двадцати шагах колыхалось прозрачное полотно чуть выше человеческого роста. Стало холодно.

— Не так уж забавно, верно? — усмехнулся Редарет. — Вот этого тебе с приятелями не хватало на пиру?

— Нет… это на пир не нужно. Там такое случиться могло, появись там эта штука… как король меня на месте не убил, не понимаю…

— На свежую кровь их бы явилось целое воинство. Вот так-то, мальчик. Смотри, отсюда нам ничего не грозит, а поглядеть еще будет на что…

— Надо было не дурака валять… а сразу спросить, кто видел и знает… На свежую кровь… так вот почему! — мальчик повернулся и пояснил. — Наши всегда не любили, когда людей приносят в жертву хоть кому-нибудь. Убивали за это.

Редарет согласно кивнул — надо было. Выкажи заложник короля Алариха такое желание, хранитель мог бы его развлечь, соблюдя все предосторожности, как в свое время показывали ему, еще ученику. Времена нынче странные: ромейским мальчишкам интереснее, где они живут, чем своим. Может быть, этот что-нибудь запомнит, поймет… или хотя бы испугается, правда, бояться он умеет плохо.

— Да, там, где платят кровью — всегда платят ей. Или ему, нечистому духу. Это, в общем, одно и то же, просто языки разные. Иначе не бывает.

— Да… так и должно быть… сходится.

— Скажи, когда ты говоришь «страшно», ты хочешь сказать «то, чего могут испугаться другие»?

— Мой дед где-то прочел, что маленькие дети учатся страху у взрослых. Отцу тогда не было года и дед запретил домашним проявлять страх в его присутствии, что бы ни случилось. Мой отец, — мальчик все еще смотрел на мерцающее полотнище, не отрываясь, — начальник конницы на всем западе. Ему показалось, что его растили правильно.

Старик хмыкнул в кулак.

— Если и тебя растили так же, то вон тебе повод, — навстречу прозрачному полотнищу шла тень в призрачном доспехе, — поразмыслить, разумно ли это было. Твои приятели боялись несильно, по привычке, их разве что иногда пугали Ночными — придут, мол, заберут. Но по-настоящему, как стариков, напугать не смогли. Ты вовсе не боялся, да ты и сейчас не боишься. Что вышло? Вы не боялись, вы позвали, потому что не боялись. Они могли бы и прийти, вам очень повезло.

— Я думаю, что разумно. Но я должен был понять, что здесь все по-другому, что у вас все по-другому. Меня сбило то, что это наш город, но все равно это была глупость. Была бы глупость даже без этого, — он двинул подбородком туда, где колыхалось уже три полотнища.