Читаем Назначенье границ полностью

Вместо этого был ослепительный, нестерпимо злой свет, и совсем другое лицо, другие глаза, глядящие прямо в душу, темные и одновременно яркие; другой взгляд — не жадный вовсе, укоризненный и сочувственный сразу. Материнский. Эта женщина ничего не обещала, не сулила награду и не пленяла могуществом. Она была силой. Тени шарахнулись от нее прочь, ускользая из рук, разбегаясь подальше от золотого солнечного света, которым струились чужеземные одежды гостьи.

— Нет, — хотел вымолвить Торисмунд, но не смог произнести вслух даже единого короткого слова.

Через мгновение ему стало не до того. Ржание коня, захлестывающий плечи аркан, толчок в спину, земля, ударившая в лицо… тьма. Никаких теней, никакого света. Только тьма, забвение, ничто.

Старость — это не когда после боя хочется лежать и больше никогда не подниматься. Такое случается и в двадцать, и в двадцать пять — смотришь, как муравей ползет по травинке, и кажется, что век бы за ним следил… Старость — это когда ты даже не пытаешься встать, потому что знаешь — не получится. Сейчас — не получится. Нужно немного подождать. А потом ты все же встаешь и начинаешь отдавать распоряжения — не на Торисмунда же тебе полагаться… но на каждую мысль уходит слишком много сил, и когда список дел иссякает и ты снова имеешь право сесть, лечь, закрыть глаза, забыть об окружающем мире хоть на какое-то время, ты вдруг понимаешь, что медлителен был не только ты — у всех, с кем ты говорил сейчас, глаза будто затянуты мутной белой пленкой. А еще на холме тихо. Неприлично тихо для вечера после тяжелого, да, очень тяжелого, но удачного боя.

Противник отошел и заперся за повозками, внезапность в таких условиях он себе не обеспечит, да и темнеет уже, но с Торисмундом поговорить нужно. Похоже, что ночью жди неожиданностей.

Не ночью. Уже. Потому что чуть ниже по склону сидят или лежат вповалку люди из дружины наследника. И старший их, Атанагильд, сидит… а самого наследника нет. И… и коня его нет. Старость. Пропустил…

Он оглядывается — да, его собственные люди не замерли, заняты делом, но двигаются как осенние мухи. У трех букеллариев рядом с ним глаза ясные — на остальных смотреть не хочется. И кажется, сносит их, даже к водоносу за водой никак не пройти по прямой — будто какая-то сила все время тянет вниз, в долину.

Он сводит ладони перед собой, смотрит на руки. Эта сила не входит без приглашения, не может. Значит, кто-то ее сюда пригласил — или хотя бы откликнулся.

В составе гуннского посольства в Толосу приезжал старичок — не то колдун, не то непонятно что. Об этом рассказывал сенатор Авит, его собственный посол. Людей Аттилы Теодерих отпустил назад с честью, а вот старичка приказал убить. И после этого очень быстро, удивительно быстро пошел на союз с Ромой. У Теодериха, у покойного уже Теодериха были к тому веские практические причины — займи Аттила восточную часть Галлии, границы его владений подошли бы к везиготским вплотную, а какой Аттила сосед, все уже хорошо поняли. Но эти причины существовали и до того, как король принял послов — а тогда он еще думал, колебался. А как встретился со старичком — перестал. Авит рассказывал, что по слухам колдун предлагал королю везиготов власть не только над живыми, но и над мертвыми. И добрый христианин Теодерих, конечно, такого непотребства не потерпел.

А слышал предложение не только он. И запомнил не только он.

Но почему Торисмунд сорвался сейчас, сейчас, когда исход сражения ясен… потому что его отец погиб. Пока Теодерих был жив, Торисмунд не пошел бы против него, а сейчас ему нужно доказывать, что он настоящий король — при том, что сам он не очень в это верит, и правильно делает, заметим.

Послать его дружину на поиски? Послать своих? Да, в своем нынешнем виде они много отыщут… они и платоновскую Атлантиду найдут.

Не понимаю, не вижу логики… люди Торисмунда принадлежат ему, он имеет над ними власть, когда он открыл дверь, они стали уязвимы — но что случилось со всеми остальными?

— Эслас! — окликнул он одного из букеллариев, на которых можно было смотреть без омерзения. — Поедешь в главный лагерь. Найдешь… любого из комесов, кто на ногах и не очень занят — Майориана, Рицимера, Марцеллиана, Боэция — неважно. Скажешь, чтобы добирался сюда. И взял с собой сотню. Если меня не будет до полуночи, пусть высылает поисковые группы. Но только из тех людей, что приведет с собой.

Риск? Риск. Но сражение выиграно уже, кампания выиграна еще под Аврелией, если Аттила уйдет — это неприятно, но терпимо, это даже в каком-то смысле удача — гарантия, что в ближайший год-два комесы не передерутся между собой, будут слишком заняты. А его собственные шансы вернуться домой крайне невелики. Майориану, конечно, могло присниться что угодно, но пятьсот миль есть пятьсот миль, и если армия одолела это расстояние за неделю вместо двух, значит, кто-то приложил к этому руку.

Нет, на такую удачу жаловаться грех, даже если она в твоей жизни последняя.

— Вы — со мной.