Читаем Натюрморт с усами полностью

— Ну так, чуточку влево от солидности, от авторитетности, от буквы закона? К примеру, у вас есть жена, дети. Вы идеальный муж, великолепный отец. Но, признайтесь, что вы не прочь украдкой глянуть на какую-нибудь красотку, оставаясь при этом идеальным мужем, примерным отцом. Вот так я понимаю невинное, лёгкое отклонение влево от буквы закона и условностей.

— Ну, пан профессор, это уже малость легкомысленно, хе-хе. «Украдкой глянуть на красотку…» При исполнении служебных обязанностей я не имею права вести легкомысленные разговоры. Но… если минуточку, так сказать, в частном порядке… Не пойму, право, как это серьёзные люди могут усесться на доске и играть в «вверх-вниз».

— Эта игра, уважаемый, не что иное, как своего рода упрощённое повторение того, с чем нам приходится сталкиваться в повседневной жизни: ведь мы, совсем как ка этих качелях, оказываемся то выше, то ниже. Эта игра даёт пищу для размышлений и отнюдь не аморальна, поскольку, возносясь вверх, я не предамся гордыне, ибо давно сказано: «кто возвысится, будет низринут», а очутившись внизу, не впаду в уныние, ибо «униженный да возвысится». Неужели, пан начальник, вы ни разу не побывали внизу, не спотыкались, когда вам подставляли ногу недруги? И всё-таки вы поднялись высоко, о чём свидетельствуют знаки различия на вашей фуражке и воротнике.

Полицейский помрачнел. И лишь спустя минуту заговорил снова:

— Да, это высшее звание, которого может достигнуть человек вроде меня. Но вскоре я ухожу в отставку. На пенсию. Отставка — это сплошное «вниз». Уже нет надежды на «вверх». Потом меня опустят в сырую землю, а это уж ниже некуда…

— Только потому, что вас опустят в могилу? Ах, полноте!.. Там будет покоиться лишь полицейский в солидном чине, а дух ваш воспарит ввысь и уподобится вот этому мотыльку, Он будет порхать, лёгкий, не обременённый даже квитанционной книжкой для взимания штрафов.

Полицейский взглянул на меня недоуменно, явно сбитый с толку. Приосанился и молвил:

— Я уже упоминал, что при исполнении служебных обязанностей запрещено вести легкомысленные разговоры.

Он снова учтиво взял под козырёк и присоединился к патрулю. Послышались шаги. Потом всё стихло.

Очевидно, вы уже не раз замечали, друзья, что я почти всегда стараюсь чем-нибудь утешать людей.

— Н-да… — отозвался судья, — превратить полицейского в мотылька… Ну на то вы и профессор Тутка, и, зная вас, никто этому особенно не подивится, Но удалось ли вам его утешить? Поверил ли он зам?

— Не поверил. Слишком долго он верил в совсем иные вещи. Но кто знает — быть может, вопреки неверию ещё в ту же самую ночь ему, уснувшему после обхода города, привиделось вдруг неоновое солнце — реклама прачечной или другого заведения — и он, не раздумывая, воспарил мотыльком навстречу светилу. Я заронил ему а душу этого мотылька, и уж он от этого не отделается.

Перевод М.Игнатова

В кафе к столику друзей профессора Тутки подсел знакомый нотариус, человек ещё молодой и, как выяснилось из разговора, страстный пчеловод-любитель. В связи с этим судье вспомнилось, как, проезжая некогда в экипаже по деревне, он подвергся нападению пчёл; пчёлы покусали его, кучера и лошадь; судья потом пять дней пролежал в постели, и доктор сказал, что, если бы ещё десять-пятнадцать пчёл добралось до его тела, он вряд ли бы остался в живых. С тех пор судья недолюбливает пчёл.

— Извините, пан судья, но пчёлы не кусаются, — деликатно заметил пчеловод-любитель. — Они жалят.

Слово «жалят» он произнёс мягко, почти с нежностью.

— Ах жалят, жалят! — вскипел судья. — Знаю, что без зубов не укусишь, но ведь так издавна говорится, и каждому понятно. Вы выдумали слово «жалят» и других повторять заставляете. Так меня тогда мерзавки искусали, что едва выжил, а обязан, видите ли, говорить, что они, миленькие, жалили. Я всем им желал подохнуть.

Молодой пчеловод-любитель посидел ещё немного, но, казалось, слова «мерзавки искусали» были восприняты им как личное оскорбление. Вскоре он распрощался с честной компанией.

— Обиделся, — буркнул судья. — Пчела, по его мнению, не подыхает, а умирает. Собака — друг человека — подыхает, лошадь подыхает, недавно я потерял любимого попугайчика — тоже сказали: «подох», а пчела — умерла. А может, ещё деликатнее: «почила в бозе».

— Я не удивляюсь вам, господин судья, — заговорил профессор Тутка. — Часто после какого-нибудь происшествия y нас остаётся неприязнь к чему-либо, неприятный осадок, и мы носим в себе это всю жизнь. Разговор о пчёлах напомнил мне одну загородную прогулку.

Жарким июльским днём, проходя мимо какой-то пригородной усадьбы, я заметил возле дома несколько огромных деревьев, вероятно оставшихся от старинного парка. Мне захотелось присесть в тени этих великанов. Из дома вышел хозяин, великолепный, убелённый сединами старец, и я попросил разрешения передохнуть в его владениях. Он сказал: «Милости прошу».