Читаем Натюрморт с усами полностью

— Сударь, — сказал он, — ещё раз прошу извинить меня. Вы должны понять. Время от времени я выезжаю по делам службы, и тогда этот бандит, этот проходимец, пользуется моим отсутствием. Сегодня я сказал жене, что уезжаю, но не поехал… И решил подождать, укрывшись за сундуком.

— И вывинтили лампочку, чтобы было темно?

— Да, вывинтил. Признаюсь.

— И вы не подумали о том, что кто-либо, разыскивающий дверь своего знакомого, мог ошибиться и постучать к вашей жене?

— Не подумал.

Человек этот выглядел таким несчастным, в глазах его сверкали слёзы — и негодование моё заметно улеглось.

— Ну, — сказал я, — ничего не поделаешь… Будем считать, что я только жертва ошибки. Прощайте.

Мне было уже не до визитов, я вышел на улицу и, благо — приближалось время, когда мы обычно встречаемся с вами, господа, — направился в кафе.

Тогда я не рассказал вам об этом случае. Человек битый неохотно делится своими злоключениями. Куда охотнее похваляется тот, кто побил кого-нибудь. Но теперь, спустя много лет, могу рассказать. Когда я, распрощавшись с вами, шёл по улице домой, мысли мои снова обратились к этому нечаянному происшествию.

Ревность… Я знал её по собственному опыту и по литературе. Романисты часто говорят о ревности в своих книгах, драматурги — в своих пьесах. И вспомнился мне старик из одного известного романа, который поджёг свой собственный овин — убежище влюблённых, а сам стал у входа с вилами, чтобы соответствующем образом расправиться с любовником жены. И тут мелькнула мысль, что, как бы там ни было, я оказался в лучшем положении, ибо в руках ревнивца была всего-навсего трость. А вот если бы он бросился на меня с вилами, дело приняло бы совершенно иной оборот. И немного погодя я даже пожалел беднягу. Он страдал. Говорят, что страдания душевные гораздо тяжелее страданий физических. Правда, и я испытывал боль, но тот человек страдал сильнее. И пришло мне в голову высказывание: «Понять — это значит простить». Не знаю, кто первый высказался таким образом. Подобная мысль могла возникнуть лишь у человека цивилизованного, тот, кто придал ей лапидарную форму, несомненно, был писателем; я же в данный момент был тем, кто слова эти с благоговением повторил. Итак, я уже не питаю к тебе претензий, несчастный человек…

Вернувшись домой, я подошёл к зеркалу в ванной. Снял рубашку и увидал большой синяк на плече. Поднял руку — о, какая боль! И в тот же миг мои тёплые чувства к человеку с тростью заметно остыли. Ибо трудно, господа, прощать кого-либо, когда тебе больно.

Но по истечении некоторого времени я снова подумал: «Понять — это значит простить». И даже возгордился тем, что вопреки боли могу занять благородную позицию. Опять поднял руку: заболело ещё пуще, я даже охнул; вот так попотчевал меня прохвост!

Слова эти не были изысканными — признаюсь. Но бывает, что и вполне изысканный человек, ощутив внезапную боль или во гневе, прибегает порой и к более крепким выражениям. Особенно если он один и может быть совершенно откровенным. И, несмотря на боль, я ещё раз повторил: «Понять — это значит простить». И снова преисполнился гордости и благородства.

Я предался размышлениям. Судьбу, случай называют слепыми. Я бы добавил, что они к тому же лишены смысла, нельзя также ждать от судьбы или случая справедливости. Ибо, например, тот, кто стучался к чужой жене, срывал потом цветы удовольствий; я же получил не удовольствие, а удар тростью. Какая несправедливость! Но вопреки этим мыслям я снова повторил про себя: «Понять — это значит простить».

Только возникла у меня небольшая оговорка: «Жаль всё-таки, — подумал я, — что и другая сторона не рассуждает подобным образом; если бы этот человек понял свою жену, у меня бы не было синяка на плече».

Перевод М.Игнатова