Читаем Наташа и Марсель полностью

Разбираться в спешке отступления гитлеровцам было недосуг: полынную горечь неволи Марселя направили отбывать в шталаг III «а», под Люкенвальдом, и, уже как французского военнопленного, — в шталаг II «ц», севернее Берлина. Там и освободили его советские войска в победную весну сорок пятого. Над землей ликовали майские ветры, вбирая в себя гарь и дым погасшей войны.

Закончив инженерную школу, бывший волонтер бригады «Смерть фашизму» Марсель Сози стал парижским зодчим, строителем. Женился. В семье появились дочь, Катрин, потом — Франсуа. Были свои житейские радости, свое горе: умерли отец и после долгой болезни — Жюльетта, жена.

Как же стремительно в наш космический век мчатся годы, сливаясь в десятилетия! Вот уже перешагнули порог совершеннолетия Катрин, а за ней — Франсуа, в туманные дали прошлого закатилась своя беспокойная молодость. Но память о военном лихолетьи травой забвения в Марселе не поросла…

От Одера до станции Берлин-Восточный пятнадцатый скорый идет час. Елизавета Ивановна Алексеева прошла этот путь в сорок пятом за три месяца боев.

Со своей бригадой, в составе Первого Белорусского фронта, она штурмовала Берлин.

…Возвращаясь из медсанбата в передовой отряд, гвардии лейтенант Алексеева услышала подозрительный шорох за аркой разрушенного дома. Переложив пистолет в левую руку, достала «лимонку», ввинтила запал, метнулась за арку во двор — и опешила, увидев испуганных немок с детьми.

На лицах женщин застыл ужас, они не отрывали взглядов от ее пистолета и ее гранаты. Капризно заплакал толстенький малыш лет четырех-пяти, захлебываясь одним-единственным словом: эссен. Кушать.

«Ишь ты, даже плачет по-немецки, — отметила про себя Алексеева. — Девочки молчат, а он — тоже мне мужик — ревет эдаким хриплым баском. Это надо же, война, а вон та длинноносая немка выходила такого упитанного капризуна…»

— Швайген! {37} — приказала Алексеева, и карапуз послушно умолк.

«Дисциплинированный немчонок», — подумала она, вывинчивая запал из «лимонки», и сунула пистолет в кобуру.

Ужас на лицах немок и детей стал затухать, но у всех, исключая карапуза, осталось выражение какой-то фатальной отрешенности. Рядом, как их прошлая жизнь, рушились и горели здания Берлина. Впереди была неизвестность и призрак расплаты за все, что случилось на этой войне с миллионами других женщин и детей.

— Комм! {38} — приказала Алексеева и двинулась со двора. Немки с детьми послушно потянулись за ней следом.

В конце квартала им повстречалась маленькая худая женщина, тащившая за руку подростка. Алексеева сделала им знак присоединиться к своей группе.

На перекрестке надо было свернуть направо. Метров через триста они вышли к солдатской кухне. Сквозь гарь пожаров здесь текли аппетитные запахи.

«Надо же, — удивилась Алексеева, — вон как сейчас лица у всех оживились, а у детей — даже заблестели глаза».

— Эссен! — топнув ножкой, нетерпеливо потребовал капризный упитанный карапуз.

«Этот в жизни не пропадет, — усмехнулась Алексеева, — а девочки скромницы, как и положено быть девочкам.

— Немки, взрослая эта сволота — за дела своих мужей слюнки пускай глотают, а дети не виноваты. Корми, ефрейтор, детей! — приказала Алексеева пожилому усатому повару, а по-немецки произнесла два слова: — Киндер — эссен!

Карапуз бойко подошел к самому колесу походной кухни, закинув вверх крупную головку с белокурыми вьющимися волосами и протянул повару розовую ладошку. За карапузом чинно выстроились девочки. Подросток с непропорционально большим кадыком на тощей шее оставался при матери, которая мертвой хваткой уцепилась в руку своего дитя.

«Такой же юнец из гитлерюгенда недавно гробанул фаустом наш танк, — отметила про себя Алексеева, — а этому… тоже ведь хочется есть — растет подросток, и в этом возрасте аппетит у него должен быть волчий.

А натура? Тоже волчья? Да он же мальчишка — ишь как ноздрями задвигал, кухонные запахи глотает».

Подростку она тоже приказала:

— Эссен! — И тот послушно присоединился к очереди.

— Куда ж я вам, по ладоням, что ли, кашу буду сыпать? — завозмущался усатый повар и вздохнул: — Много тут освободилось котелков, так что их разбирайте, будем харчицца. И хлеба сейчас…

Накладывая кашу в котелки, повар давал каждому ребенку ломоть хлеба. Давал за тех, кому никогда уже не доведется отведать ни этого, солдатского, ни потом, домашнего, мирного хлеба.

Глядя на жадно едящих детей, Алексеева осуждающе подумала: «Экие все они эгоисты! Матери же стоят рядом, голодную слюну глотают, а они на них и не смотрят вовсе, вон с каким аппетитом нашу солдатскую кашу наворачивают…»

Будто поняв на расстоянии эту ее мысль, подросток перестал жевать и протянул котелок своей матери, которая все еще продолжала сжимать в кулачке его воображаемую руку.

— Молодец! — похвалила Алексеева подростка. — Хоть к матери жалостливый. А ну — эссен!

Подросток нехотя опустил котелок, но есть из него не стал.

Неожиданно для себя Алексеева выразилась обыкновенным солдатским матом и, рубанув ладонью прогорклый берлинский воздух, с внезапным облегчением скомандовала:

— Аллее фрау — эссен! {39}