Читаем Настоат полностью

Разум же Вассермелона – вернемся к нашим баранам! – подобен пыльному, гнилому чердаку с затхлым, пропитанным плесенью воздухом, и на чердаке том в беспорядке раскиданы мириады, квадриллионы тонн никому не нужного мусора. Архитектора здесь отродясь не бывало и, видимо, никогда боле не будет. Я даже подозреваю, что Вассермелон сам, подобно множеству иных несчастных созданий, сделал все возможное, чтобы убить в себе архитектора… Печально. Впрочем, стоит простить бедолагам неуважение к собственному разуму; простить, ибо не ведают они, что творят, изничтожая в себе архитектора.

Переведя дух, доктор торжественно умолкает. Довольная улыбка сияет на его усталом, слегка опухшем лице. Пожалуй, сейчас самое время порадовать старика.

– Энлилль, вы правы! Это прекрасно! Превосходная речь… Удивительно только слышать ее от вас – самого иррационального существа во Вселенной. Не вы ли говорили мне о цикличности мироздания, бесконечном повторении, всеобщей одухотворенности материи и тому подобных вещах? И как все эти конструкты умещаются у вас в голове?

Черт, не сумел удержаться от критики! Надеюсь, доктор на меня не в обиде…

– Ну что вы, молодой человек, какие обиды! – ни с того ни с сего восклицает Энлилль. Забавное совпадение. – Знаете, в чем ваша ошибка? Вы опрометчиво разделяете разум и интуицию, веру и дискурс, слово и речь, меж тем как на самом деле они являются одним целым. Глупо полагать, что строгая логика ученого не совместима с бредом шизофреника или религиозным исступлением флагелланта. Одно дополняет другое; одно немыслимо без другого, как текст без контекста, а потому никаких очевидных противоречий и расхождений между разумом, верой, чувством и интуицией попросту не существует. Все едино во мне, ибо человек объединяет в себе противоположности. Как говорил демиург, «человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости». Точнее не скажешь!

Вот и вся незадача: проблема не в окружающем мире, а в нашем его восприятии, в терминах и определениях, властно и ультимативно зажавших нас в своих тесных рамках, словно в ежовых рукавицах… В конечном счете, молодой человек, все упирается в Слово – с него некогда начался мир; с него же начинается и человеческий разум.

В задумчивости я выкладываю из осколков льда слово «вечность».

– Интересно… Энлилль, я не в первый раз слышу от вас, что началом всего было Слово. Возможно, и так. Но почему бы тогда не предположить, что им же все и закончится? А значит, Слово – это предел, за границами которого есть нечто – и это нечто принципиально недоступно ни вашему, ни моему восприятию. Но давайте рискнем! Любопытство и любознательность извечно толкают нас дальше – и действительно, что мешает нам дерзновенно пересечь этот предел, отказавшись от идеи имманентной незыблемости и непобедимости Слова?

Не понимаете? Трудно, согласен! Взгляните на любую вещь, предмет или явление, даже на человека – и мысленно попытайтесь оторвать их от Слова, что проникло в самую ткань их существа. Разорвите связь между обозначающим и обозначаемым – и прозреете в суть бытия. По крайней мере, так говорит Ламассу – и, мне кажется, у этой идеи есть перспективы… Попробуйте – быть может, самые простые и элементарные вещи предстанут перед вами совершенно в ином свете.

Вот, например, рука – посмотрите на нее: какая она худая, истощенная, бледная. Но все же это рука, и мы оба знаем, что такое она есть и для чего служит. В ней нет ничего загадочного, необычного. А теперь постарайтесь забыть это Слово, отключите все мысли, ассоциации и взгляните на нее, будто никогда прежде не видели и даже представить не можете, как это шевелящееся нечто способно существовать в нашем мире. Не правда ли, страшно? Рука перестает принадлежать вам – она обращается в чуждую сущность… И где, скажите мне, грань, что отделяет ее, например, от змеи? От мертвой лианы? От дождевого червя, выползшего погреться на солнце? И самое главное – не является ли подобное восприятие единственно верным? Этот вопрос не дает мне покоя.

Энлилль тяжко вздыхает. Закрывает лицо руками, пару мгновений оставаясь почти неподвижным. Мокрые волосы в беспорядке ниспадают на лоб.

– Настоат, это уже не философия… Это бред, безумие, шизофрения!

Я улыбаюсь.

– Или просто пародия на ваши собственные измышления… Хотя и вариант с бредом мне тоже подходит. Знаете, говорят, у человека, сидящего в темноте в одиночной камере, возникают зрительные и слуховые галлюцинации, видения, образы. Вот я и подумал – а чем этот замок не одиночная камера? Может, мне все это снится? Может, и вас, и Ламассу, и всех остальных на самом деле не существует? Что, если вы – лишь плод моей буйной фантазии? Да и преступления никакого не было… Бред неотличим от мечтаний, а те порой обращаются в наваждения и кошмары.

Энлилль задумчиво озирается по сторонам.