Читаем Настоат полностью

Пытаясь привлечь мое внимание, Курфюрст с раздражением бьет десертным ножом по бокалу.

– Прекратите! Кто вы такой, чтобы говорить о политике, истории, деяниях власти? – Голос его становится громче. Того и гляди оборвется, лопнет, как неумело натянутая струна на гитаре. – Вас не было там! Лишь дураки могут судить о том, что погребено в прошлом, исходя из морали и представлений современной эпохи. Мы жили в другое время; мы были другими – и вызовы, стоявшие перед Городом, не чета нынешним. Так что не лезьте в пределы, которые вам не знакомы; говорите по существу и не пытайтесь навязать мне чувство вины. Лучше ответьте: вы намерены признаваться или будем и дальше тянуть здесь шарманку?

– Волынку, ваше величество, – укоризненно поправляет Деменцио Урсус. Тоже мне, любитель изящной словесности.

Подливая вино, я смеюсь им в лицо.

– Признаваться? В чем? Я ничего не совершал! В отличие от вас, повторяю! – Толстым слоем намазываю паштет из гусиной печенки на ароматную, свежевыпеченную булку. – Знаете, что́ я заметил? Все блюда у вас слегка пересолены. Должно быть, это от слез, пролитых подданными. А может, и вами. В любом случае, сейчас – ваше время плакать и признаваться. Не мое – ибо я ни в чем не виновен.

Вдали я слышу лай Ламассу – или просто в ушах звучит голос совести:

– Хозяин, ну зачем же так жестко? Сжальтесь над стариком – сейчас он не тот, что был прежде.

– Поделом ему за все прегрешения!

И Ламассу умолкает.

– В общем, господин Курфюрст, отстаньте от меня со своими нравоучениями. Я не признался Дункану, не признался Энлиллю, а вам и вашему лакею – и подавно признаваться не намерен.

Странно: мне кажется, что Деменцио Урсус удовлетворенно кивает. Точно, никаких сомнений – он мазохист: чем сильнее бьешь, тем больше ему нравится. Скользкий тип, многоликий. Змея… Никак его не ухватишь!

А вот Курфюрст – другое дело. Моя канонада не просто задела его, нет! Она раздавила, расплющила, уничтожила его изнутри – как я и планировал. Жалкое зрелище! Еще бы! Осознавать, что ты, Великий самодержец, Принцепс, Законодатель, – не имеешь ровно никакой власти… Да, это, наверное, больно!

Курфюрст пытается встать с кресла. Тщетно – ноги не держат. Деменцио берет его под руку, помогая подняться. Какая трогательная предупредительность! А сам наверняка готов воткнуть нож в спину. Хотя… вряд ли у такого ничтожества есть собственные амбиции.

Нависая над столом, сломленный, иссохший Курфюрст готовится к новой атаке.

– Замечательно. Как вижу, человеколюбие вам чуждо. Этого следовало ожидать. Тот, кто хладнокровно отнял две жизни, не может быть приятным собеседником.

Непонятливый старикашка! Талдычит одно и то же.

– Я сказал: лучше думайте о себе. Сколько жизней на вашей совести? А насчет меня – неизвестно. Я уверен, что на руках моих нет крови – но может появиться, коль вы от меня не отвяжетесь.

В сопровождении Деменцио Урсуса Курфюрст подходит ко мне ближе, садится на стул справа, кладет руку на мое ледяное запястье. Какие горячие пальцы – кровь, оказывается, еще бежит по его жилам.

Lacrimosa играет все громче. Чудовищные танцы Ламассу по-прежнему у меня перед глазами.

– Послушайте. Давайте сменим тональность, – страдая одышкой, хрипло шепчет Курфюрст. – Мы не враги вам. Наоборот, я пытаюсь помочь – преследуя, естественно, собственную выгоду.

Он наклоняется к моему уху. Я отчетливо ощущаю запах старости, тлена, исходящий от его гниющего, ветхого тела. И все это вперемежку с одеколоном Деменцио Урсуса. Гремучая смесь – разложение и самодовольство, прах и бесконечная жизнь. Ведь Деменцио, говорят, гораздо старше Курфюрста…

– Я хочу предложить сделку, – гнет свою линию самодержец. – Признание вины, детальное описание преступления в обмен на все что угодно. Например, побег из тюрьмы, новую личность, инсценировку убийства или самоубийства. Откажетесь – и будете вне закона, civiliter mortui – в состоянии гражданской смерти[54]. Согласитесь – и обретете свободу. Ступайте на все четыре стороны! Объявим вас в розыск, но, естественно, никто никого не найдет… Нам нужно лишь формальное раскрытие дела: официальное объявление, праздник, триумф государства, а главное – Великого следствия. И все!

Совсем другой разговор! Сразу бы так – а то совесть, раскаяние, искупление, чувство вины… Абстрактные материи! А мне нужна конкретика, нечто реальное.

– Ваше величество, предложение заманчивое. Но этого мало! Как вы поняли, кнут на меня не подействует, а вот пряник я хотел бы побольше. Пока – слишком мал. Предложите что-нибудь ценное, по-настоящему стоящее. То, что меня заинтересует, – и будет вам сделка! Quid pro quo[55].

Курфюрст улыбается.