Читаем Настоат полностью

– Послушайте! Вы хозяин званого ужина – и где же радушие? Гостеприимство? Мы оба – даже все трое, если Деменцио Урсуса считать за человека, – понимаем, что у вас на меня ничего нет. – Почетный Инноватор заговорщически ухмыляется. Удивительно, но моя шутка пришлась ему по душе. – Так вот: у вас нет ни единой улики – иначе меня бы давно уже арестовали. Точнее, попытались бы арестовать – и из этого ничего бы не вышло. Я уже не тот, что был когда-то в Больнице: сломленный, разбитый, испуганный… Теперь я здоров – и силы мои безграничны. Я ощущаю их здесь, внутри, в железном моем, молибденовом сердце, работающем, как новый мотор. Запугать меня не получится – обломаете зубы! Тем более они и так уже почти сточены. Ваше величество, вы более не хищник, вы – жертва. Не стойте у меня на пути! Кончится плохо.

Деменцио Урсус одобрительно кивает. Улыбается. И тем страннее звучат его угодливые, подобострастные речи:

– Как смеете вы в столь неучтивой манере разговаривать с правителем Вечного Города? Без должного почтения, уважения, пиетета? Окститесь – власть дана нам от Бога; Курфюрст – его Помазанник на Земле. Не забывайтесь!

– Деменцио, не лезьте, куда вас не просят. Сейчас разговаривают большие ребята. А ваш удел – бодаться с Дунканом Клавареттом. Вы друг друга достойны.

Хороший удар! Внутри он вопиет, корчась от боли, но продолжает вести себя как ни в чем не бывало. Отличная мина при ужасной игре. Может, он мазохист? Или на самом деле не так слаб, как я думал?

Однако я не закончил. Теперь добьем и Курфюрста:

– Есть еще один момент, ваше величество. Скажите, кто это здесь говорит про чистую совесть? Когда я был в Больнице, доктор имел честь поведать мне историю вашей… кхм, карьеры. – Пережевывая косточки граната, я перехожу на шепот. – Особенно интересен эпизод с Ноэлем Майтреа. Помните, когда вы были Понтификом, Первосвященником, Патриархом?

Курфюрст резко бледнеет. Вилка выскальзывает из рук, со звоном падая на тарелку. И долго еще эхо отражает тот единственный звук, что нарушает тишину Тронной залы.

Эк его проняло! Нокаут. Видимо, история доктора – чистая правда.

Это знак! Коли даже убийца говорит о моих злодеяниях, ждать и откладывать боле нельзя. Завтра же прикажу Деменцио отправиться в Больницу к Энлиллю. Пора обратиться своим сердцем к Нему – Великому Архитектору, коего я оскорбил и отринул… Надеюсь, есть возможность искупить содеянное – и на смертном одре одним черным пятном на душе станет меньше. Только бы доктор не отказался от встречи! Только бы не анафема, не проклятие, не презрение со стороны Великого Архитектора! Но нет, все будет в порядке – Судьба не случайно дала мне второй шанс: я знаю – ей присуща высшая справедливость. Так же, как и милосердие к павшим…

А что скажет Деменцио? Смотрю на него – он абсолютно спокоен.

– Ваше величество, не поддавайтесь на провокации! – шепчет он мне. – Вы же видите: Настоат хитер, как лис. Пытается вывести вас из себя, сломить дух, заставить сомневаться в себе и своем прошлом. Поверьте, вы всегда все делали верно: ни единой ошибки, ни одного преступления – лишь защита государственных интересов. Сейчас не о чем сожалеть. Ноэль – богоотступник, ересиарх, лживый пророк, кудесник и прорицатель, лицемерно проповедовавший всепрощение и заботу о ближнем; его Отец – Сыноубийца, который даже не потрудился прийти своему ребенку на помощь. Они – шайка плутов, ушлых мошенников, узурпировавших власть в нашем Городе, тогда как мы – созидательная сила, восстановившая вселенский порядок. Каяться надо им – не нам! Однако вы посмотрите: Ноэль умудряется гадить даже после своей смерти… Спустя две тысячи лет! Невообразимо!

Возможно, Деменцио в чем-то прав… В моей душе – борьба: не знаю, кого надо слушать… Ладно, все это после, а сейчас – разговор с Настоатом.

Из соседней залы доносится Lacrimosa. Всегда любил ее первые такты. Глядя на Курфюрста, я понимаю – сейчас эта траурная, заунывная мелодия как нельзя кстати. Пожалуй, ее стоило бы сделать гимном Города. Или хотя бы моего Замка.

Ламассу и Лисаветт, несомненно, танцуют за дверью – я чувствую их сонные, неживые движения; тягучие глиссе и па-де-де, словно в кошмаре. Темные, страшные образы.