Читаем Наше падение полностью

— Говяжий стек или печеную курицу, — с веселым упреком добавил Бадди, желая быть частью ее поддержки решения матери. В то же самое время он поглядывал на мать, пытаясь увидеть в ней не мать, а женщину. Тревожную, несчастную женщину. Он видел сеть морщин, собравшихся в уголках глаз и тонкие, завернутые внутрь губы. Всегда ли ее губы были такими, и всегда ли она выглядела так? Его начала заедать печаль, и он отвел глаза в сторону, на что-нибудь стоящее на ее прикроватной тумбочке. После ухода отца мать лишь присутствовала в доме, будто это была не она, а ее тень. Каждый день он просыпался, думая, что в этот день им как-то удастся поговорить. Он спрашивал, что она делает, что она на самом деле делает, и после всего будет ли у них откровенный, но при этом добрый разговор, когда они смогут открыто обо всем поговорить? Но каждый новый день был все тем же застарелым кошмаром, выпивка брала свое, и утреннее намерение снова переносилось на следующий день. Мать снова была поглощена своими мыслями, она отдалялась от стола и от тех, кто за ним сидел, хотя она все говорила и говорила… это был машинальный разговор, о работе, о погоде, вопросы о школе, и она будто бы не воспринимала ответов, не будучи способной их воспринять.

— Смотрите дети, — сказала она сейчас. — Может, я не могу быть хорошей женой или матерью, да и католичка я также неважная. Ваш отец сделал для вас лучшее. Он пришел в церковь со всеми своими требованиями — в ту, в которой мы поженились. Согласившись, что наши дети примут католицизм, хотя я решила, что в какой-то момент каждый из вас двоих сможет принять свое решение о вере и о деле жизни — о профессии.

«Когда это случилось?» — подумал Бадди. Все, что он знал, было какой-то точкой отсчета в его жизни, мать перестала ходить на мессы, и они оба также. И она больше не настаивала на скучных уроках религии. Был ли это тот самый грех попустительства, о котором как-то напомнила ему Ади?

— Я кое-что собираюсь сделать, — продолжила мать, твердо сидя на кровати и гладя в сторону. — Мне с чего-то нужно будет начать. Однажды я поняла, что как бы то ни было, я — психиатрический больной или отступник. Возможно, и то и другое воедино, — она закрыла глаза. — Все чего я хочу, так это попасть в то маленькое место.

Слезы начали просачиваться через сомкнутые веки.

— Ой, Мама, — воскликнула Ади и бросилась к ней, став коленями на пол и обняв за талию. Бадди позавидовал им обоим — матери, которая нашла место, в котором можно уединиться; и Ади, которая со всей своей страстью могла обнять мать или со всей ее живой фантазией написать пьесу, склеить из бумаги фигурку или красиво разложить приборы на обеденном столе. Когда он только и ждал, когда к ним в дом явятся полицейские, и для него настанет час позора.

Перед всеми.

Но полицейские не приходили.

Через три дня, перед самым ужином позвонил Гарри. Он ни о чем не спрашивал Бадди, а лишь сказал, что заберет его ровно в восемь.

«Время для разговора», — сказал Гарри. Его голос был сухим и скрипучим, без признаков какого-нибудь акцента.

Бадди продолжал стоять у телефона. Трубка была на рычаге уже несколько минут.

Авенжер не на шутку разозлился почти до слез. Слезы не были детскими или мальчишескими. Его разрывало от гнева и расстройства. Он ехал домой, зная, что в «Моле» ему больше делать нечего. Он устал от бесконечных безрезультатных поисков. Никого из погромщиков он так и не увидел.

Пятью минутами ранее к нему подошел один из охранников. Авенжер стоял напротив эскалатора, пытаясь не совершить чего-либо подозрительного. Все выглядело так, будто он ждал мать, которая вот-вот должна была появиться. Охранник был пожилым, с красными пятнами румянца на щеках, напоминающими лепестки цветов, с темными, живыми и наблюдательными глазами. Он ничего не говорил Авенжеру, а лишь стоял в стороне недалеко около него. Близко. Слишком близко. Когда Авенжер пошевелился, то охранник начал двигаться вместе с ним. Авенжер не знал, было ли это случайное совпадение или охранник не хотел, чтобы Авенжер продолжал торчать в «Моле». Авенжер, наконец, проскользнул во вращающуюся дверь, полностью отдав себе отчет, что в «Мол» он больше не вернется. Три недели поисков закончились ничем. Он никого из них не нашел.