Читаем Народный проспект полностью

А я говорю: "Я тоже полицейский. Такой же мусор, как и вы".

А он говорит: "Чего?".

А я говорю: "Я был мусором. Говорит вам что-нибудь название "Народный Проспект"? Я был в городе, внизу, на том прибацанном Народном Проспекте. Это я все начал. Это я нанес первый удар.

А тот первый полицейский говорит: "Что, чешский юмор?".

А тот второй полицейский говорит: "Насмехаешься себе, а?".

А я говорю: "Мне бы ужасно хотелось сейчас, в этом лесу, насмехаться над тобой, перец ты ломаный, ни о чем в этот момент и не мечтаю. Но это правда. Тот видео знаете? Как бежит тот мусор и два раза лупит в камеру. Так то был я, я лупил по камере. Я был там. Начал. Я нанес первый удар. А первым может быть только один. Ты был когда-нибудь первым, дебил?".

А он говорит: "Я вообще не знаю, о чем ты говоришь?".

И еще разок пинает меня.

А я говорю: "все знают то видео. Ежегодно, в ноябре меня показывают по ящику. Тебя когда-нибудь по ящику показывали?

А тот второй говорит: "А почему же ты не полицейский, раз ты полицейский?".

А я говорю: "Ну, наверное, потому, что меня уволили, или как? И тебя уволят, если я выживу. В тюрягу пойдешь, урод".

Полицейские какой-то момент глядят один на другого. И первый меня снова пинает. А второй говорит: "А чего тебя уволили?".

А я говорю: "Попросту, пару раз кое-кому приложил. Как и вы. Кровавый спорт. Знаете тот фильм с Вандамом? Старая, добрая ручная работа. Нам перед операцией всегда его крутили. И тогда тоже, в клубе, на видаке, мой братан делал перевод, классика VHS, ну что, помните?".

Но они не помнят.

Ну я им и говорю: "Я тоже привозил их сюда, в лес. Я тоже любил давать им уроки по жизни в этой хрупкой тишине. Вечером здесь ничего не слыхать. Все боятся сюда приходить. Когда я был малым, то думал, будто бы здесь привидения. Что тут имеются могилы. А ведь могилы здесь есть, понимаешь?".

И тот первый спрашивает: "Так ты был там, или как?".

А я говорю: "Ты бы родного брата побил?".

А он говорит: "У меня нет брата".

А я спрашиваю: "А если бы он у тебя был, ты бы побил его, если бы получил приказ?".

А он говорит: "Не знаю".

А я ему говорю: "Я своего брата побил. Он был на другой стороне. Это не моя вина, блин! Я был должен. То был первый удар. Перепалка, как оно между братьями бывает. Я всегда это себе потом говорил. Он меня в этом шлеме и со щитом даже и не узнал.

И полицейские глядят на меня, и тут я вижу, как они расстегивают надо мной штаны. Слышу водопады. У меня гудит в голове, изо рта течет, все ребра болят. Время скачет туда и назад. Все вокруг опадает и спадает, а потом пропадает, а я вижу, как из двух полицейских вдруг делается один полицейский, после чего их снова делается двое.

А потом я вижу, как по лесу блуждает моя мама, как она идет мимо меня с полными от покупок сумками, она тащит три десятка цыплят. Похоже, снова где-то акция.

Я кричу ей:

Мама!

Мама!!

Мама!!!

А она меня не слышит. Идет дальше.

А потом вижу, что из мрака леса выходит мой старик.

На нем одни только трусы и майка, в руке он держит бутылку "охотничьей". Спиртное с человеческим лицом. Чехословацкий виски. Как тогда, когда он перелетел через ограду в ту чудовищную, хрупкую тишину. Он идет ко мне с бельевой веревкой на шее. Как тогда, когда мы нашли его с мамой. Он подходит ко мне и затягивает мне петлю на шее, и я не могу дышать.

И отец говорит: "Малой… Малой… Малой…".

И неожиданно он срастается с теми полицейскими в одно целое и все время говорит: "Малой… Малой… Малой… Я тебе что говорил: каким ты должен быть?".

А я говорю: "Сильным".

А он говорит: "Ты должен быть хорошим. Хорошим и нормальным. Ты должен быть нормальным мужиком".

А я говорю, что я ведь хороший, я сильный и добрый, что всегда ведь хотел быть хорошим и нормальным, даже когда записывался в полицию, хотел быть хорошим. И мама очень радовалась и гордилась мной, говорила, что покойный отец тоже бы радовался, что наконец-то и из меня что-то получится. И, возможно, прежде всего, мама на миг вздохнула свободно.

Но это уже совсем другая история.

А потом льет дождь, меня же продолжают колотить.

Меня пинают полицейские, меня пинает мой старик, меня пинает даже та земля, которую тогда, на Народном Проспекте, я спас и дал ей новую жизнь. Вот этого у меня никогда не отберет. Я был первым. Ведь это же все равно, по какой стороне баррикады ты стоишь, самое главное, что ты на ней, на баррикаде, стоишь, и что ты сражаешься.

После сражения всегда приходит нечто новое.

И вдруг я вижу своего сына.

Я вижу тебя. И тебе все это сейчас говорю.

Малой…

Малой…

Малой…

Обещай мне, что…

Обещай мне…

А потом я вижу волка. Он возле меня, обнюхивает меня и лижет мои раны.

И вновь исчезает.

Царит тишина.

Хрупкая тишина.

Все исчезли.

Вокруг меня только тьма и туман, тьма и лес, туман и тьма.

Я пытаюсь встать, но не удается. Приходится ползти.

Земля колышется подо мной; она мокрая и меня поглощает.

Я тоже весь мокрый.

От дождя.

От краски.

От крови.

А помимо этого, я ничего не чувствую.