— С крюйселя долой! — раздалась его команда. И в ту же минуту замелькали загорелые руки по вантам, мгновение — и матросы спрыгнули на палубу.

— Все на шкафут за грот-мачту! — скомандовал Нахимов. Вовремя — еще миг, и на «Адрианополе» затрещал утлегарь — продолжение бушприта — и колом вошел в борт «Силистрии». Ну а вслед за этим стали рваться ванты на грот, потом на бизань-мачте, с треском полетели в воду катер и шлюпка, закачалась бизань-мачта, крюйс-стеньга рухнула вниз, сломав марс и бегин-рей. Во время столкновения только один человек оставался на месте — Нахимов. Он не ушел с юта, даже когда посыпались осколки рангоута и падающая мачта едва не придавила его.

— Отчего же вы не сошли с юта и подвергли себя верной опасности? — спрашивал его на другой день старший офицер.

— Такие случаи предоставляются редко, и командир должен ими пользоваться. Надо, чтобы команда видела присутствие духа в своем начальнике; тогда она будет вполне уверена в нем и в критические минуты будет спокойна[181].

Нахимов стремился развить в молодых офицерах наблюдательность, внимательность к подчиненным, советовал присматриваться к матросам: выяснять, из какой они губернии, — это поможет в воспитании команды. Нельзя действовать одним страхом, «необходимо поощрение сочувствием, нужна любовь к своему делу-с, тогда с нашим лихим народом можно такие дела делать, что просто чудо». Если кто-то трусил — спокойно убеждал, что этот недостаток можно искоренить, находчивость можно возбудить и развить. Самой большой похвалой в его устах было «бравый офицер»; по словам Зарудного, «этот титул был для меня выше самого почетного сана в государстве».

Были у него суждения совершенно в традициях суворовской «Науки побеждать»: «Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит орудие на неприятеля; матрос бросится на абордаж, ежели понадобится; все сделает матрос, ежели мы, начальники, не будем эгоистами, ежели не будем смотреть на службу как на средство для удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных как на ступени для собственного возвышения». Не следует, впрочем, искать в характере Нахимова показного демократизма, отдающего лицемерием. Павел Степанович «всегда превозносил достоинство дворянина», высоко ставил обязанности благородного сословия в государстве. Увлечение части дворянской интеллигенции западными идеями и образом жизни Нахимов не разделял: «Удивляют меня многие молодые офицеры: от русских отстали, к французам не пристали, на англичан также не похожи; своим пренебрегают, чужому завидуют и своих выгод не понимают».

Он обладал редкой способностью располагать к себе: «Кто говорил с ним хоть раз, тот его никогда не боялся и понимал все мысли его и желания». Мог погорячиться, даже накричать; впрочем, замечаниями никогда не задевал за живое, а остыв, спокойно разбирал возникшую проблему и всегда сглаживал неприятную ситуацию шуткой. И поскольку от его замечаний веяло добродушием, выговоры его не были тягостными.

Зарудный описывает эпизод, когда герой рассказа впал в уныние, получив, по его мнению, незаслуженное наказание, и даже просил перевести его на другой корабль эскадры.

«— Зачем-с?

— После вчерашнего происшествия я не могу служить на фрегате с охотою и усердием.

— Вы читали историю Рима?

— Читал.

— Что было бы с Римом, если бы все патриции были так малодушны, как вы, и при неудачах, обыкновенных в тех столкновениях, о которых вы, вероятно, помните, бежали бы из своего отечества?»

В другой раз в воспитательных целях он призывал на помощь авторитет адмирала Нельсона:

«— Как же это, г-н NN, у вас сегодня брам-шкоты не были вытянуты до места? Это дурно; вы никогда не будете хорошим адмиралом. Знаете ли, почему Нельсон разбил французско-испанский флот под Трафальгаром?

— Артиллерия у него была хорошая.

— Мало того что артиллерия была хороша; этого мало-с. Паруса хорошо стояли, всё было вытянуто до места. Брамсели у него стояли, конечно, не так, как у вас сегодня. Французы увидели это, оробели, вот их и разбили»[182].

Даже знаменитый словоерс^{40}, который он так часто использовал в речи, не столько свидетельствовал о верности традициям, принятым в дворянской среде, сколько смягчал напряженность разговора, придавал сказанному несколько ироничный оттенок.

Как признавался Зарудный, не все понимали приемы Нахимова, считали его, мягко говоря, простаком и делали героем анекдотов. «Я имел несчастье принадлежать к числу подобных молодых людей, — со стыдом признавался Зарудный. — Это, конечно, несчастие, потому что похвала, отдаваемая человеку после смерти, есть ничто в сравнении с огорчениями, сделанными ему при жизни его».

Нахимов видел такое отношение к себе, но от своей методы не отступал. Отчего? — Думается, от внутренней убежденности в своей правоте.

История болезни