Зачем болтаю, если даже не знаю, слышишь ли ты меня? Мэй просила. В нашей компании меня когда-то дразнили экзорцистом – мол, выгони-ка нам отсюда чертей, Энди, а то надоели уже по ночам половниками на кухне греметь. Я даже не обижался – чего со слепых возьмешь, – просто оставался ночевать («Поздно уже, ну куда ты поедешь, мы тебе постелим на диване в гостиной»), а ночью выходил на кухню попить воды и заодно посидеть и поговорить. Всегда ведь есть, о чем говорить, иначе не было бы ни звуков, ни других знаков присутствия. Ваши умеют быть незаметными, им даже усилий для этого прилагать не надо – параллельные плоскости, можно спокойно заниматься каждый своими делами. Но если стучат – по ночам на кухне или в дверь на лестничной клетке – значит, пора как минимум спросить, не нужна ли помощь. Не знаю, это ли делала моя вздорная бабка: она иногда советует мне по мелочи, бережет, как может, я слышу ее даже не касанием, а просто временным отсутствием пустоты, но толком поговорить с ней мне ни разу не удавалось. Кажется, просто не хочет, мол, давай разбирайся сам, дражайший внучок, все, что тебе для этого нужно, у тебя уже есть, а я просто пригляжу за тобой вполглаза, и хватит. Не снится даже, представляешь? Искренне уверена, что я и так справлюсь. Но вот, сижу же я тут с тобой, так что, может, действительно.

Знаешь, люди редко могут поговорить даже внутри себя, чуть чаще – с другими людьми, но чтобы поговорить с «гостями» – такого почти не бывает. Рита моя – счастливое исключение, сумасшедшая на всю голову, прекрасная, полуслепая, просто очень любит все на свете живое, ей, представляешь, плевать, какого оно вида и происхождения. И, слушай, если ты пришел к Мэй, если хочешь ей что-то сказать, то учти, что это будет непросто. И для начала переставай скрестись в дверь, этим ты ее только пугаешь. Добьешься того, что она натащит домой церковных свечей, заговоренной соли и прочих вполне себе рабочих штуковин, обвешается талисманами от всего на свете – что-нибудь да подействует, будь уверен. Защищаться люди умеют намного лучше, чем разговаривать, многовековая практика, дружище, ничего не поделаешь. Но если тебе просто поговорить и неважно с кем, то пошли со мной.

Я, знаешь, как понял, что, пока сражаешься сам с собой, толком не существуешь, так сразу и бросил. Ну то есть как сразу – наверное, долго к этому шел, только сам не знал, а оно знай там варись где-то в голове без моего участия. А потом просто щелкнуло и как бы сразу: ну вижу и вижу, не страшно же, на самом деле не страшно. Ну ходят по улицам всякие, ну поднимаешься вот так по лестнице к подруге на четвертый этаж и слышишь на площадке, в темном углу, чье-то дыхание – можно же позвать, протянуть руку, помочь. Рита говорит, что я бесстрашный, а на самом деле очень легко быть смелым, когда не боишься. Ну вернее как – не боишься. Боишься, конечно, но… Вот я сейчас шел к тебе, не зная, кто ты и можешь ли мне навредить, и страх мой шел со мной рядом, отдельно: мы с ним можем быть и вместе, и порознь. Сейчас – порознь. Потому что я слышу, что ты здесь, ты живой и тебе зачем-то нужно выйти на связь. А тот, кто хочет общаться, не будет кидаться на тебя с кулаками, ну, хотя бы не сразу. Рита говорит, я сумасшедший, а вдруг кто-нибудь когда-нибудь окажется настроен враждебно. Не знаю, что буду делать тогда, но почему-то уверен, что справлюсь. Сумасшедший, конечно, а как же: так у людей зовут тех, кто больше всего другого ценит истории. Вот у тебя – у тебя же тоже есть история, ты же зачем-то пришел. И если ты пришел не к Мэй, то хватит шуметь у нее под дверью, идем.

Я сейчас встану со ступеньки – она жесткая и холодная, людям это не очень приятно, – и начну спускаться по лестнице. Если я тебе нужен, дай знать: шаги за спиной вполне подойдут, я давно не пугаюсь таких вещей – взрослый уже, бабка засмеет, не к лицу.

* * *

Я не знаю, кто сейчас шагает в темноте у меня за спиной: гость с той стороны, овеществленный страх или чужая смерть. Я не знаю, что я буду с ним делать – по ходу как-нибудь разберусь.

Не знаю, всегда ли они понимают слова, но точно всегда понимают эмоцию, скрытую за словами. Потому и рассказываю всегда долго и много – даю почувствовать, привыкнуть, понять, что все хорошо.

Не знаю даже на самом деле, почему не боюсь, но у меня есть целых два предположения и, думаю, оба в какой-то мере верны. Первое – все они очень красивы, а я очень люблю все красивое и живое, мне нравятся все эти удивительные истории о том, что есть, даже если его не должно быть, и они намного интереснее, чем возможность прятаться и бояться. И второе – бабка же засмеет, вот честное слово, ей только повод дай.

Так что давай-ка, друг, я очень хочу тебя слушать. Рассказывай.

Александра Зволинская

Бар «Храпящая Лошадь»

Наверное, в каждой или почти каждой жизни рано или поздно наступает этот самый момент: вы с друзьями начинаете придумывать бар.