В ответ — по-прежнему гробовое молчание. Кирилл покашлял и наконец сказал прямо:

— Володя! Спас сегодня Зорин тебя от драки.

— Значит, что же… значит… он будет высмеивать, оскорблять, а мы — молчи и молчи? — резко обернувшись, крикнул Володя с потемневшими от гнева глазами. — Зря оттащил! — размахивая кухонным ножом, кричал он Зорину. — Если Брагин будет насмешничать, я его изобью! Так и знайте — все равно не миновать драки. И не удерживайте: мы с ним враги!

Зорин, не отвечая, продолжал чистить картофель.

— Горького читали? — уже тише спросил Володя. — Как Алеша Пешков дворника из-за кошки лупил, помните?

Коля открыл было рот, но так и не произнес ни слова, а Кирилл, привыкший воспитывать пионеров, резонно ответил:

— Алеша Пешков не был членом бюро. А ты секретарь. И вообще то было прежнее время, и дворник не поддавался другому воздействию.

Володя молча на него поглядел, снял крышку с кастрюли, потыкал вилкой мясо и засыпал бульон крупой.

— Хватит, — сказал он, отстраняя Колю от плиты. — На неделю начистил картошки. Спасибо.

— Хватит так хватит!

Коля отошел и, засучив рукав, от напряжения багровея, согнул руку.

— Мускулатура! — ни к кому не обращаясь, проговорил он, любуясь вздувшимися бицепсами.

— Ты что? — удивился Володя.

— Мускулатура, говорю. А в драку не лезу. Почему? Выдержка.

Володя угрюмо вытирал тряпкой плиту, Коля и Кирилл ждали.

— А все-таки хорошо, что у нас бюро, — вдруг сказал Володя.

В это время раздался тихий звонок, как будто кто-то робко просился: «Пустите!»

Это были Васюта и Шурик. Они минут двадцать стояли за дверью, пока решились наконец позвонить.

На их счастье, у Володи оказалась компания. Они осмелели, увидев вожатого.

— Вы зачем? — удивился вожатый.

— Новикова требуют в школу, — коротко сообщил Васюта.

— В родительский комитет, — пропищал из-за его спины Шурик.

Коля Зорин снял с вешалки три кепки, одну протянул Володе:

— На всякий случай вместе пойдем. Понимаешь?

Володя загасил примус, завернул в старый отцовский пиджак не совсем доваренный суп, чтобы в тепле он дошел, и бюро в полном составе отправилось в родительский комитет.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РАЗГОВОР

Елизавета Гавриловна из школы не пошла домой. До встречи с Юрием надо было обдумать все серьезное и важное, что ей открылось из разговора с Марфиной и тремя мальчиками, которые, явившись в кабинет директора, назвались бюро комсомольской организации класса.

Елизавета Гавриловна была и несчастна и счастлива. Несчастна потому, что убедилась в том, как Юрий неправ. Счастлива потому, что в ее собственную жизнь внезапно и сильно вошла дружба.

То, что Марфина была только домашней хозяйкой, как и она, была только матерью, как и она, знала те же горести и заботы, их сразу сблизило. Но вокруг Елизаветы Гавриловны с каждым годом теснее сдвигались четыре стены ее дома. Все по-другому было у Марфиной — семья, дом, живые интересы!

Елизавета Гавриловна никогда никому не рассказывала о себе. Она сама не понимала, почему вдруг доверилась Марфиной.

Может быть, все так и кончилось бы этой вспышкой откровенности и дело не дошло бы до дружбы, не скажи Марфина прямо: «Вы виноваты. Разве можно не заставить себя быть твердой, когда управляешь семьей? Выпусти шофер руль из рук — машина разбита».

Потом пришли эти мальчики. Елизавета Гавриловна никогда их не видела у себя в доме. Почему Юрий дружит с одним Мишей Лаптевым, неясным, уклончивым, слишком уж вкрадчивым, услужливым своим одноклассником?

Миша всех критикует — ребят, учителей, школу. Юрий поддакивает, а Миша еще больше насмешничает.

«Да, выпустила я из рук руль».

Елизавета Гавриловна окончательно убедилась в этом, когда узнала Володю. Идя сюда, она не любила его, не могла она любить этого школьника, из-за которого Юрий был сегодня несчастлив. Елизавета Гавриловна неприязненно изучала Володю. Он был не очень речист. Он не сумел даже толком объяснить, из-за чего началась ссора в Медвежьем овраге, хмурил брови, охрипшим голосом отвечал на вопросы — да или нет. На лбу его выступили мелкие капельки пота. Он был нелепо стыдлив.

Но председатель родительского комитета так умно задавала вопросы, что в конце концов все прояснилось.

Все дело в уязвленном самолюбии Юрия. Этот тщеславный мальчишка никак не может свыкнуться с мыслью, что его не избрали комсоргом. Как могли без него обойтись?!

Ну конечно, Елизавета Гавриловна вспомнила Мишины смешки, обрывки разговоров: «Погоди, они еще поклонятся тебе, когда завалят работу».

Вот и это она упустила!

— Юрий был хорошим комсоргом? — спросила Марфина.

— Ни плохим, ни хорошим. Средним, — густо краснея, ответил Володя. — Но у нас тогда не было бюро, — поспешно добавил он. — Наверно, Юрию без бюро было трудно.

— Как ты думаешь, кончится ваша вражда?

Володя нахмурился.

— Не знаю. Мне не хочется с ним дружить. У нас с несправедливыми ребятами никто не любит дружить, — сказал он помолчав.

— А деловые отношения мы будем с Юрием поддерживать, — вмешался Кирилл.

— Будем, — кивнул Володя.

Мальчики ушли. Елизавета Гавриловна встала, тоже собираясь уйти, хрустнула пальцами и опять опустилась в кресло.