Она села рядом с ним на табурете.

— Тебе сколько лет? — спросил Володя.

— Девять, — шепнула она. — А тебе?

— Четырнадцать.

— Ты большой, — вздохнула она и засмеялась. — Я товарищем тебя назвала. Думала, ты совсем уж большой.

К столу, тяжело ступая, подошел человек с темным лицом и грудью, огромной, как печь.

— Кузнец, — шепнула девочка. — Гляди! Подписывает! — ликовала она. — А вон Наташа.

Русоволосая девушка, с широкими, словно черные ленты, бровями, свободно вышла из толпы, взяла перо и звонко крикнула, обернувшись к народу:

— Товарищи! В борьбе за мир обязуюсь поднять на сто процентов производительность труда в своей бригаде!.. Девчата, согласны?

— Согласны!

— Что делается! — ахнула девочка. — Наташа народ поднимает!.. Гляди-ка! Гляди! — спустя секунду дернула она Володю за рукав. — А это наша Настасья Матвеевна! Она у нас героиня труда и мать-героиня. Гляди, что у нее на груди. У нее звездочка на груди золотая!

Девочка, болтая ногами, сидела на табуретке рядом с Володей и делилась с ним впечатлениями. Вдруг она утихла. Володя почувствовал, как ее худенькое тело выпрямилось.

Широко раскрыв прозрачные, как росинки, глаза, девочка смотрела на такую же, как она, светлоглазую женщину, взявшую в руки перо.

— Батюшки-светы! Мамонька моя голосует! — шепнула девочка.

Перо не ложилось на стол.

— Постановили, чтобы был мир, — сказала девочка. — У нас в колхозе что постановят, того и добьются.

…Ночевать Андрея Андреевича и Володю устроили на сеновале.

Над землей бесшумно плыла августовская ночь с бездонным небом и тихими звездами.

ВОЛОДЯ РЕШИЛ НЕ СДАВАТЬСЯ

Домой Володя вернулся преображенным, как будто путешествовал с учителем не сутки, а по крайней мере, месяц. Павел Афанасьевич заметил перемену уже во внешнем виде Володи — он посмуглел за день на солнце, стал решительней и быстрее в движениях, на худощавом лице светилась сдержанная улыбка, что-то, казалось, зажглось в глубине его темных глаз и не ярко, но сильно горело. Утром Володя принялся за зарядку, и Павел Афанасьевич с удовольствием наблюдал, как он энергичными бросками выкидывает вперед длинные руки. Затем он окатился холодной водой, быстро собрал завтрак и позвал отца к столу.

— Может, сдадимся, сынок? — спросил Павел Афанасьевич за завтраком.

Володя удивленно поднял брови.

— Кликнем на помощь кого-нибудь из соседок? Что ни говори, в женских руках хозяйство веселее спорится.

— Нет. Я решил не сдаваться.

— Та-ак… — протянул отец.

— Папа, гляди! — Володя положил перед отцом длинный список книг. — Это то, что Андрей Андреевич посоветовал читать! Натащу нынче книжищ! А знаешь что, папа? Давай начнем с тобой покупать книги из каждой получки. Раз получка — полное собрание сочинений Толстого, два получка — Жюль Верн или «Пылающий остров»… Так мы с тобой живо бо-ольшущую библиотеку накопим! Андрей Андреевич говорит — у культурного человека должна быть личная библиотека. Может, нам ввести экономию? Например, я могу вполне обойтись без белого хлеба.

— Пока тощ, не позволю, — возразил отец. — Проживем пока без экономии. А про книги твой Андрей Андреевич хорошо подсказал. Это мне по душе. Осуществим.

Они вместе вышли из дому. На перекрестке Володя свернул в переулок и, проверив, цел ли в кармане список рекомендованных Андреем Андреевичем книг, побежал в школьную библиотеку. Павел Афанасьевич пошел на завод.

Сын вырастал. Павел Афанасьевич с удивлением и радостью замечал в нем новые, иногда неожиданные черты.

«В основном направление правильно взято, — думал Павел Афанасьевич, шагая на завод, по привычке, пешком. — Определяется парень, и надо, товарищ отец, прямо признать: школа твоего сына в люди выводит, а ты гляди подсобляй только по силе возможности!»

Теперь, когда Павел Афанасьевич возвращался домой, Володя говорил с ним о прочитанных книгах. Пообедав и наскоро перемыв посуду, они оба садились читать.

Павлом Афанасьевичем овладела идея создания собственной библиотеки. На книжной полке уже стояли синие хорошенькие томики Пушкина, рядом с ним уютно расположился Тургенев. Павел Афанасьевич любил Горького. Герцена он уважал и читал его медленно, осуждая Володю за то, что он залпом проглотил «Былое и думы».

— Верхоглядом вырастешь! — ворчал Павел Афанасьевич, но в действительности сын с каждым днем казался ему интереснее.

Разговаривать с ним было занятно. Одно тревожило Пазла Афанасьевича: нелюдимость Володи. Слишком уж не похожа была его жизнь на то шумное и беспечное существование, какое во время каникул вели ребята их огромного двора.

Те, с утра собравшись во дворе, часами играли в мяч или ватагой уходили на Волгу, спорили, дрались и, должно быть, дружили.

— Владимир, у тебя есть друг? — спросил однажды Павел Афанасьевич.

— Не знаю… Есть. Был, — неопределенно и не сразу ответил Володя.

Он подумал о Женьке Горюнове. Да, конечно, Женька был другом. Иногда они ссорились, и все-таки Женька был стоящий парень. Володя скучал по нем. Он скучал и по Коле Зорине. Раньше была еще Ольга…

— У меня не один друг, — сказал Володя. — А у тебя?