Читаем На руинах полностью

Никто не понял, как это случилось, но очередь неожиданно переросла в несанкционированный митинг, а тот превратился в столь же несанкционированную демонстрацию. Взволнованная толпа двинулась к центральной площади города, на которой стояло здание горсовета, хотя были и такие, что остались стоять возле магазина.

— У нас все всегда наоборот делают…гм…национальная наша черта, — непонятно к чему рассудительно сказал пенсионер с газетой «Известия» в руках.

— Думаете, привезут все-таки? — вопросительно взглянула на него Галя Ефремова, и пенсионер неопределенно пожал плечами.

— Иногда говорят, что не привезут, а потом подвозят, все бывает.

— Тогда новые списки составим, я в них первая буду — я вчера здесь пятой была записана, — Галя неуверенно оглядела жидкую кучку оставшихся.

Спорить с ней не стали, потому что в перспективу привоза мяса верили мало. Пенсионер с газетой продолжал размышлять вслух:

— Нет, хотели бы привезти — с утра бы доставили, но и эти, — кивок вслед ушедшей толпе, — ничего не добьются. Ладно, схожу на Дон, может, рыбки наловлю.

И ушел. Приятная дама Раиса Горюнова, интимно понизив голос, спросила Галю:

— Послушайте, вы не в курсе — что слышно о Тихомирове? В последний раз я у него стриглась где-то пару недель назад, и тогда же он отпустил мне мясо со своего склада. Вам тоже, наверное? Вы ведь как раз после меня стриглись.

— Ага, — Галя печально вздохнула и поникла головой, — он мне всегда отпускал. Алексей Прокопьевич такой золотой человек был!

— Почему «был»? Я, вроде, не слышала, чтобы он умер.

— Так говорят, что его посадили. И комплекс закрыт, салон тоже не работает.

— Ерунда, людям только бы болтать! Посадили бы — в газете было бы написано, сейчас гласность. Я на работу мимо комплекса езжу — на главной двери написано «Комплекс временно закрыт для проведения ремонтных работ». Может, они даже и открылись уже.

— Хорошо бы, — грустно проговорила Галя, — а то в детсаду сейчас карантин, и прямо не знаю, чем дома детей кормить — в саду-то хоть кормят. Вы посмотрите, как будете на работу ехать — может, правда, открылись они уже у Тихомирова. Позвоните мне тогда, ладно? Я вам сейчас свой телефон напишу.

— Обязательно, — пообещала Горюнова, принимая от нее нацарапанный на обрывке газеты номер телефона, — если что, то сегодня же сразу и позвоню. Хотя нет, — спохватилась она, — сегодня я в ночную смену работаю. Но в ближайшие дни — обязательно. Если что узнаю, так сразу к вам.

— Вот спасибочки!

Обрадованная Галя заторопилась домой — свекровь хоть и согласилась посидеть сегодня с детьми, но будет лучше, если она уберется домой пораньше, до того, как муж вернется с работы. А то начнет по обыкновению гадости говорить:

«Ах, Ванечка, сынок, у вас тут такая грязь! Я хоть прибрала чуток, плиту помыла».

Как будто ее кто-то просит прибирать и плиту мыть!

Горюнова же шла домой, и почему-то в голове у нее вертелся последний их с Алексеем Тихомировым разговор — перед самым путчем. Она ведь тогда не собиралась стричься — зашла, чтобы попросить его продать мяса из ресторана.

«Какая там стрижка, Алексей Прокопьевич, вы ведь знаете, сейчас нас всех ничего уже не волнует — ни красота, ни одежда. Было бы что поесть».

«Ах, голубушка, — рассудительно ответил он, — ну, продам я вам мяса, конечно, но ведь не это главное! Самое печальное, что все это кончится когда-нибудь, все образуется, и еда в магазинах появится, а красота — увы! — уже не вернется. И останутся наши женщины у разбитого корыта, а в сорок лет их станут называть бабулями — вот, что самое страшное. А волос вам надо бы немного подравнять — отрос уже волос-то».

И тогда, махнув на все рукой, Раиса Горюнова отдала себя в руки мастера.

«Ладно, шут с ним со всем, стригите!»

Он укутал ее кружевной импортной пелеринкой и весело защелкал ножницами. Поворачивал, крутил в удобном парикмахерском кресле, весело приговаривал:

«Такое лицо, как ваше, требует специального оформления, вы плохо цените свои возможности, голубушка! Я вам вот расскажу: один мой знакомый получил письмо от родственников из Канады. Уехали, знаете, как евреи, еще в конце семидесятых и прижились там. Так вот, о чем я говорил? Ах, да, получает он письмо, а там фотографии — две тетушки лет под девяноста, а выглядят так, — рука Тихомирова сделала ножницами выразительный жест, — что нашим сорокалетним с ними не сравниться. Прическа, одежда, косметика, морщин вообще не видно. Но главное — женственность! Сколько женственности! В Париже, например, женщина в сорок лет только жить по-настоящему начинает, а у нас?».

Горюнова вспомнила, что как раз в тот момент к ней в глаз залетел волосок, и она, заморгав, с горечью ответила:

«Постояли бы эти еврейские родственники с наше в очередях!».

Тихомиров тут же подхватил:

«Вот именно! Мы в суете своей о мирском думаем, а о красоте забываем. А ведь с нашей российской женщиной никто по красоте сравниться не может. Да вы посмотрите на себя, посмотрите, что это вы сегодня какая-то сонная? Возьмите щетку, проведите сами по волосам».