Читаем На распутье полностью

— Да ты и сам это прекрасно знаешь, — не преминул добавить Холба, а что подумают другие, то ему, мол, плевать на это. — Я мог бы привести еще сотню аргументов в подтверждение правильности моей политики в подборе руководящих специалистов. Эти аргументы позволили бы проверить, кому я улыбаюсь приветливее, с кем здороваюсь любезнее, кому делаю то или иное предложение… позволили бы проверить и то, как я, скажем, отношусь к футболистам и борцам, филателистам и шахматистам, самодеятельным артистам и профессионалам, токарям и трубочистам, уйпештцам и обудайцам, женатым и разведенным, сводникам и импотентам и так далее. В итоге, конечно, выявилась бы какая-то картина, хотя я к ней не буду иметь никакого отношения. Меня в данном случае интересует иное противопоставление. Его примерно можно определить так: толковый — бестолковый, знающий — незнающий, способный — неспособный, старательный — ленивый, практичный — беспомощный. Между нами говоря, Яни, — он никогда еще не называл меня по имени, — те абсурдные противопоставления, которые я привел вначале, по сути дела, не более абсурдны, чем противопоставление партийный — беспартийный. По крайней мере с точки зрения интересов производства. Комиссия напрасно ищет то, чего и в помине нет. Думаю, ты согласишься со мной. Какой прок в наши дни для производства в том, имеет ли тот или иной работник партбилет или нет. Я не собираюсь делать широких обобщений, это не мое дело. Я сторонник того, чтобы каждый сверчок знал свой шесток, а партбилет пусть себе лежит в ящике стола. Когда и зачем его нужно извлечь оттуда, не знаю и знать не хочу, но несомненно одно: нуждами производства не вызывается необходимость лишний раз выдвигать ящик. Что же служило тогда объектом проверки? Какую цель преследовала она? Согласен, в свое время и на нашем заводе коммунистическое движение играло важную роль, когда нужно было расчищать руины, приступать к налаживанию производства, когда на пути стояло великое множество трудностей, преодолеть которые не представлялось возможным как в масштабе завода, учреждения, так и всей страны. Необходимость этого диктовалась сложившейся тогда обстановкой. Слава богу, это уже пройденный этап. Сейчас я закончу свою мысль. — Он торопливо вставил новую сигарету в мундштук. — Я не настолько наивен, чтобы не понимать, что мне необходимо считаться с членами партии, вернее, со сплоченной парторганизацией. Сказанное мною выше не относится ко всей партии. Партия — это совсем другое дело, она важный, решающий фактор. Это особенно подтвердилось в пятьдесят шестом году и после него. Кто раньше сомневался в этом, может теперь воочию убедиться. Но член партии или беспартийный подсобный рабочий, токарь, вахтер, ночной сторож — меня это интересует лишь в том смысле, является ли он членом сплоченного коллектива. Как сплочены, скажем, спортсмены, студенты-однокурсники и так далее. Они всегда готовы прийти на помощь, поддержать, защитить друг друга. Тут все ясно. Общественное воздействие партии — это огромная реальная сила. Все дело в том, что она воздействует во всеобъемлющем масштабе своей организованностью. Но когда отдельный человек присваивает себе такое право, наделяет себя такой силой, это заблуждение так же смехотворно, как если бы кусочек базальта возомнил себя горой. Я кончаю. Мне остается добавить, что я говорю это тебе, человеку, который состоит в партии еще с сорок пятого года и не козыряет этим. В вашем движении ты кристально чистый человек. Если бы все члены партии были такими, ей-богу, дело наше и наша страна далеко бы шагнули вперед…

Пока он говорил, петлял, вилял, меня неотступно преследовали две мысли: во-первых, назвать ли ему имя Пали Гергея и, во-вторых, спросит ли он наконец об официальных результатах расследования.

Спросил не он, а его жена. К концу разговора они вошли вместе с Гизи, принесли кофе и молча уселись на кушетке.

— И тебе не стыдно, Вилли, так откровенно льстить? — прохрипела она, улыбаясь и придвигая к нам чашки с кофе. И вот тут-то Холбане с необыкновенной легкостью, естественно, непринужденно, словно речь шла о рецепте пирога, спросила: — Скажите, Мате, что было написано в том акте? Вам-то наверняка его показывали.

Гизи сидела, заложив ногу на ногу, и пила кофе. Она понятия не имела, о чем идет речь. Я редко рассказывал дома о заводских делах. И она не раз упрекала меня за это, особенно если при встрече с кем-нибудь из знакомых выяснялось, что знакомый куда более осведомлен, чем она. На сей раз Гизи промолчала, только слушала. Если наши взгляды встречались, она улыбалась мне. Я тотчас отворачивался. Тем более что из-под короткой юбки за кромкой чулок виднелась узенькая полоска кожи. К голове все сильней и сильней приливала кровь. Она была чертовски хороша, но не страсть, не возбуждение, а раздражение нагнетало в голову кровь. Мне хотелось дать ей пощечину, одернуть юбку.