Читаем На распутье полностью

Когда такси скрылось из виду, Гизи внезапно обняла меня за шею и поцеловала. Я ответил холодно, а она стала целовать и целовать. Мы стояли в темном сквере. Постепенно ее жаркие поцелуи прогнали холод с моих уст. На лестничной площадке я привлек ее к себе и поцеловал, как в далекие студенческие годы. «Что-нибудь одно, — подумал я. — Либо гнуть прежнюю линию с этим письмом, и тогда все останется по-старому, либо поставить крест и перестать терзаться…» На каждом повороте мы прижимались друг к другу. Гизи улыбалась, ласкалась ко мне. Когда вошли в квартиру, сразу же принялась расхваливать Холбане, восторгаться ее умением находить в каждом человеке хорошую черту, какой бы неприметной она ни была. Быстро постелила постель, впорхнула в ванную, приняла душ и вскоре выпорхнула вновь.

Спустя некоторое время, когда мы погасили свет, Гизи прильнула ко мне, положила голову на грудь, обхватила за шею и спросила:

— Тебе удобно так, родной? Скажи, если мешаю. Ты не можешь себе представить, до чего я люблю спать с тобой вот так.

— Нет, ты мне не мешаешь, — ответил я и поцеловал ее в голову.

— Правда? А то скажи.

— Ладно, скажу.

— Не скажешь.

— Почему же?

— Если б какую-нибудь глупость, как иногда случается с тобой, тогда сказал бы.

— Какую?

— Да вот хотя бы про то письмо. Кто его прислал? Ведь из ничего раздул целую историю, опять тебе чертики мерещатся. — Она положила руку мне на лоб и погладила: — Я помассирую, они и выскочат из твоей головы. Вот бы хорошо. Правда?

— Ты даже не спросишь, от кого письмо.

— Кто же мог прислать его?

— Знаешь кто? Тот старый осел, из-под Шопрона.

Гизи засмеялась так заливисто, что с трудом остановилась.

— И из-за него ты так мрачно смотрел на меня? — спросила она. Затем серьезно продолжала: — Старичок ты мой, я иногда боюсь тебя. Смотришь на меня, как на преступницу. В такие минуты я поневоле считаю себя виноватой в чем-то. Не делай этого больше. Ладно? Обещаешь?

— Ничего я тебе не могу обещать.

— Почему?

— Разве можно тут обещать что-нибудь? Ведь это зависит не от меня одного.

— Опять подозрения?

— Я и сам уже отказываюсь понимать, что это такое, — чистосердечно признался я и глубоко вздохнул. — Удастся ли мне хоть когда-нибудь начисто изгнать из души своей это гнетущее чувство. Не я же один виноват, если это у меня не получается…

Гизи прижала палец к моим губам.

— Молчи, родной. Глупенький-преглупенький старичок мой, мучаешь себя, да и меня тоже. Если бы я не знала, что ты сильно любишь меня, ни за что не стала бы терпеть все это. — Она долго молчала. — Скажи, а ты в самом деле меня сильно любишь?

— Да.

— Ой, как равнодушно ты сказал.

— Очень люблю!

— У-у-у, как в кино.

— О-о-о-чень!

— Вот это уже лучше. Я знаю, что ты и сам не рад, мучая меня, и себе самому причиняешь страдания. Ты немножко сумасшедший. К тому же у тебя столько забот на заводе… Один Холба сколько крови попортил…

— Ну их к черту! — перебил я ее.

— Почему ты так зол на них? Вы что, поссорились?

— Потому что терпеть не могу елейную ложь, лицемерное коварство, корыстные ухищрения, подлый обман… ненавижу, потому что бессилен против них. Все это как липкое тесто, пристает, тянется. Презираю и ненавижу. Понимаешь?

— Ладно, ладно, успокойся, не принимай так близко к сердцу, — не на шутку испугавшись, успокаивала она меня.

— Так хочется, чтобы ты поняла меня.

— Я понимаю.

— Чтоб все, до конца поняла.

— Ты думаешь, что я не все понимаю?

— Уверен в этом.

— Тогда сам будь до конца откровенен. Право же, родной, я давно собираюсь просить тебя об этом. Ты что-то скрываешь от меня.

— Хватит, давай спать.

— Ну так?..

— Что «ну так»?

— Говори же, что скрываешь от меня?

— Оставь меня в покое.

— При одном условии.

— А именно?

— Ты любишь меня?

— Не глупи.

Она внезапно прильнула ко мне и впилась в мои губы долгим, сладостным поцелуем…

На следующий день Эрдёди не вышел на работу. Позвонила его жена и сказала, что он заболел. Болезнь оказалась затяжной. Затем он попросил предоставить ему отпуск. За день до конца отпуска пришел запрос на его документы. Начальник отдела кадров (когда-то он играл защитником в нашей заводской команде) тут же явился ко мне с запросом и стал возмущаться:

— Совсем обнаглел. Не то что прийти, даже позвонить по телефону не считает нужным!

— Обнаглел, — согласился я и подписал.

— Отпускаешь, товарищ Мате? Так легко? — оторопел он.

— А что? По-твоему, он единственный, кто способен руководить отделом материального снабжения?

— Не в том дело. Но у него такие связи. Из самого затруднительного положения находил выход, всюду у него есть свой человек, любой дефицитный материал достанет, при первой необходимости, без всяких лимитов…

Ничего не ответив, я сунул ему в руки запрос.

С Холбой мы больше ни разу не говорили ни о расследовании, ни о его шурине, оба делали вид, будто ничего не произошло.

В то же утро, когда поступил запрос о переводе Эрдёди, я велел пригласить к себе Пали. Когда по окончании рабочего дня секретарша заглянула ко мне и сказала, что уже уходит, я спросил, почему нет Гергея. Она стала уверять, дескать, звонила, и из цеха подтвердили, что ему передали.