Читаем На распутье полностью

— Новенькая, неопытная в нашем деле, — ответил он и, облокотившись на спинку моего стула, чтобы дать отдых своим косолапым ногам, продолжал: — Скорей всего, по протекции устроилась к нам. Раньше работала в молочной лавке. — Он посмотрел на меня, скривился и презрительно произнес: — Одним словом, молоко. — Наклонившись ко мне, зашептал: — Живет в коммунальной квартире. — Развел руками, подмигнул, мол, хотите, могу оказать содействие…

Пришла Илонка. На ней была надета пышная юбка, под ней — нижняя, накрахмаленная, широкий пояс на тонкой талии еще больше подчеркивал ее стройность и грациозность.

— Еще кружку пива, — заказал я старику. Он принес, попросил расплатиться, так как сдавал смену девушке. На прощание заговорщически подмигнул. Я мысленно послал его к черту.

Девушка появилась в голубом халате, который скрывал ее формы. Осмотрелась, увидев меня, на мгновение, пожалуй, задержала взгляд, затем перевела его дальше, как бы обозревая все вокруг.

Я подозвал ее. Заказал кофе.

— Скоро станет тепло, — произнес я, лишь бы что-нибудь сказать. — Давно пора лету вступать в свои права.

Она заторопилась. Я посмотрел ей вслед и мысленно представил, как Тилл и Борош пожимают друг другу руки, а Силади разбивает их ребром ладони…

— Илонка, — обратился я к ней, когда она ставила кофе. — Я считаю своим долгом кое-что сказать вам.

Она внимательно посмотрела на меня. Я мнусь, не зная, с чего начать. Неловко как-то. Ведь она мне в дочери годится.

— Где вы живете? — выдавил я из себя наконец. Пустой вопрос, последовал такой же ответ, я даже не слышал его, смотрел на ее икры, бедра, талию, грудь. На мгновение даже забыл разницу в годах.

— Присядьте на минуточку, — промямлил я.

— Что вы, нам нельзя, — отказалась она, осматриваясь. — Мне пора идти, а то… Вы что-то хотели сказать?

— Очень важное. Я подожду вас вечером…

Она удивленно посмотрела на меня.

— Не бойтесь, — попытался я рассеять ее подозрения.

— О, я не из робких, — засмеялась она и снова посмотрела по сторонам. — Но не удастся, к сожалению.

— К сожалению?

— Нет, сегодня не могу. — Она, как мне показалось, иронически улыбнулась.

— Борош или Тилл? — спросил я напрямик.

— Ох, ну и любопытный же вы. — Теперь в ее голосе звучала прямо-таки издевка. — Все равно не скажу.

Пристыженный, я раскланялся.

Тилл уже ждал меня. Мы поспешили на автобус…

«Значит, не Тилл, а Борош, — думаю я, шагая к дому дядюшки Шютё. — Сегодня он в роли охотника».

— Вон там, в конце улицы, — показывает Тилл после того, как мы уже трижды сворачивали.

Большой участок, огромные ореховые деревья, вдоль забора кусты крыжовника. Впереди старый дом, позади почти достроенный новый, но без крыши и облицовки.

Старый Шютё сидит под орехом с внуком на руках, мастерит змея, привязывает хвост. Мы окликаем его. Он поднимает голову, осторожно ставит ребенка на землю, складывает детали змея и неторопливо направляется к калитке. Завидев нас, здоровается.

— Добрый вечер.

— Яни Мате, — представляет меня Тилл. — От него больше будет пользы, чем от меня.

Старик открывает калитку.

— Добро пожаловать, господин Мате.

Ребенок — загорелый четырехлетний карапуз — топает следом за ним, таращит на нас глазенки, ничуть не смущается.

Мы заходим в первый дом. В его единственной комнате и на веранде живут сейчас пятеро. Правда, есть еще кухня. Новый дом строят для молодых. Родители останутся в старом.

— После нашей смерти этот снесут, если он сам до тех пор не развалится, — объясняет Шютё, утирая рукой нос. Мальчик смотрит и украдкой тоже трет носик и сопит. Тилл замечает это, хитро подмигивает мне.

Вскоре приходит жена Шютё, грузная горластая старуха, надвигает на лоб сбившийся на затылок платок, словно поправляет каску на голове.

— Наверно, проголодались, господин инженер, — говорит она Тиллу, но одновременно посматривает и в мою сторону, не зная, как меня величать. — Холодный вишневый суп. И тушеные овощи. Ваше любимое, господин инженер. И пирог с вишней. Все вишня да вишня, боюсь, многовато вам покажется!

— Наоборот, как бы мало не оказалось, — отвечает Тилл.

Вечереет. Мы сидим за столом под большим орехом, ужинаем. Свет с веранды, где горит двадцатипятисвечовая лампочка, сюда почти не доходит. Малыш капризничает, хочет спать, но без матери не ложится. Бабушке все-таки удается убаюкать его. Молодые ушли на концерт в сад Кароли. У нас завязывается неторопливая беседа. Темнота, как графитные замедлители движения свободных электронов, тормозит мысли, пульс жизни замирает. Первой смачно зевает старуха. Старик сосет трубку, Тилл попыхивает сигаретой. С улицы доносится насвистывание, иногда промелькнет чья-то тень, кошка крадется по темному саду, у соседей рычит собака.

Пора спать. На веранде для нас приготовлена старая кушетка и раскладушка. Тилл занимает кушетку, его длинные ноги далеко свисают с нее.

Свет гаснет, мы остаемся одни в темноте. Вслушиваемся в ночные шорохи.

— Спишь? — спрашивает шепотом Тилл.

— Нет.

— Ну, как тебе тут нравится?

— Бесподобно.

— Деревенская идиллия. Она тебе по душе?

— Очень даже.

— Раз в неделю можно, но не больше. Иначе совсем одичаешь.