Читаем На распутье полностью

Ветер дует со стороны площади Борарош. Я поворачиваюсь к нему лицом и медленно бреду вперед.

Сбежал.

От чего?

Магнитофон не перестает твердить одни и те же слова. То они сливаются в сплошной гул, то звучат членораздельно; в паузах я слышу голос Холбы, который то повышается, заглушая голос Пали и мой собственный, то лишь служит фоном: «Склад полуфабрикатов забит до отказа; одними деталями хоть Дунай пруди, а других в запасе всего на два-три дня. Вот в чем беда. Все упирается в сборщиков. Мечутся без толку, собирают, разбирают, подгоняют, выполняя работу, которую обязан выполнить цех первичной обработки… Из-за нехватки деталей стоимостью в несколько форинтов задерживается выпуск продукции на сотни тысяч форинтов. Вот в чем зло, а не в том, что изделия устарели. За минувшие два года…»

Прохожу мимо телефонной будки. К счастью, нащупываю в кармане жетон для автомата.

Отвечает секретарша.

— Дорогая Мацока, если я не вернусь до вашего ухода, сложите все в мой письменный стол, ключ оставьте у вахтера.

— Ой, товарищ директор! — восторженно восклицает секретарша. — Вам звонили из министерства.

— Кто?

— По-моему, товарищ заместитель министра…

— По-вашему? Что значит «по-вашему»? Сколько раз говорить вам… — Я умолкаю, охваченный какой-то апатией.

— Простите, — оправдывается секретарша, — но, если вы через минуту смогли бы еще раз позвонить, я…

— Благодарю, не надо. Не забудьте оставить ключ.

Кладу трубку и, отыскав в кармане еще один жетон, тут же набираю другой номер.

— Прошу товарища заместителя министра. Да, это я, Янош Мате… Товарищ Фюлёп, кажется, звонил? Будьте добры, соедините… Я подожду.

На Шорокшарском шоссе жизнь бьет ключом, оно дышит, грохочет. Мимо меня проносятся машины, фургоны, едут подводы; по шоссе везут овощи, кирпич, мясо, цемент.

— Алло! Будьте добры, погромче. Не может? А когда?.. Хорошо, уточните, я подожду.

Мне почему-то вспоминается стихотворение давно забытое, но, видимо, хранившееся где-то в глубине сознания. Фрейд бы сумел ответить, почему и почему именно сейчас оно пришло мне на ум.

— Да, я слушаю… Не удалось поговорить с ним? Может, мне прийти сейчас? Как вы думаете?

Вспомнил! Их написал Фитцель, Линкольн Фитцель. Стихотворение называется «Кто-то». Стихи случайно попали мне в руки, когда я учился в институте.

В телефонной будке было душно, я вытираю вспотевший лоб и иду дальше.

«Кто-то. Никто. Кто-то. Никто. Кто-то. Никто…» — выстукивают в такт мои шаги.

6

— Вы вызывали меня, товарищ Фюлёп? — спрашиваю я.

Он с удивлением смотрит на меня. Стоит передо мной, худой, высокий.

— А я думал, ты сам зашел. Мне просто хотелось поздравить тебя с благополучным исходом, с оправданием и условиться о том, чтобы ты зашел в начале будущей недели. Ведь сегодня у тебя совещание, к тому же суббота? — Последние слова он произносит вопросительно, подняв брови.

Я молча усаживаюсь в кресло. Садится и он. Берет сигарету, неторопливо закуривает, затем разламывает ее пополам и дымящуюся половинку вставляет в янтарный мундштук. Проделывает он эту операцию тщательно, голову склоняет набок, чтобы дым не попал в глаза, щурится, и вид у него такой сосредоточенный, будто он занят сейчас самым важным делом на свете.

С Андрашем Фюлёпом я знаком, пожалуй, лет десять. Мы встречались на философских диспутах, там и познакомились. Но знакомство наше долго оставалось шапочным, я даже не знал, где он работал, и до сих пор не знаю, какой он пост занимал в то время. Одно могу сказать: спорили мы с ним отчаянно. Он лет на пять старше меня, высокий, худой, темноволосый мужчина, когда-то работал слесарем, окончил вечерний факультет политехнического института. Снова мы с ним встретились здесь, в этом кабинете, в шестьдесят первом году.

— Я ушел с совещания, — помедлив немного, признаюсь я. — Убежал как угорелый. Не дает покоя этот случай с Гергеем…

Он перестает возиться с сигаретой, мундштук застывает у него в руке, окурок слабо дымит… Я принимаю его за мостовой кран, вижу взбирающегося вверх человека… Встряхиваю головой.

— Тебя ведь оправдали. В чем же дело? — спрашивает он с некоторым недоумением.