…А как нравились ему приготовления к труду: освобожденный от всего лишнего рабочий стол, на котором лежали резинки, карандаши, отточенные до предельной остроты, белоснежные листы чистой бумаги. Но он умел сдерживать себя, хотя и тянуло нарушить им же заведенный строгий режим и… поработать. Часто засиживался он допоздна, а то и до утра.

Про него можно сказать — у такого не было рабочего дня, а была рабочая жизнь: так самозабвенно он трудился.

…Он шел в радостном людском потоке легкой, какой-то подпрыгивающей походкой, какой ходят счастливые люди. Он шел, подняв смешно голову, бросив руки за спину, распахнув пальто, бесстрашно подставляя себя новым заботам, трудностям.

2

Любовь к труду зародилась еще с детских лет, в родном деревенском доме. Однажды встал он в сторонке от работавших плотников и долго наблюдал за тем, как те трудятся. Его внимательный глаз отмечал их неторопливость и деловитость, четкость в движениях, экономность, несуетливость. Нравились ему и строгий порядок, и организованность их труда.

С первого раза уловил он и приметы радости работы, расслышал, как звонко, песенно звучали их голоса: «Раз-два, взяли… Еще разик, еще раз…»

Не прошло незамеченным и то, как выглядел старый мастер, знаменитый и самый неторопливый из всех.

А упоительный запах свеженапиленных досок, брусьев, слег, тесин. А живая мякоть опилок — поднеси пригоршню к лицу, вдохни — голова кругом идет.

Без суеты садились мужики на перекур, передавали из рук в руки расшитые, повидавшие виды кисеты, и перемешивался крепкий запах махорки с ароматом разделанного дерева, и невольно хотелось сглотнуть слюну — это все было вкусно; курили не торопясь, как и работали, судачили по той же плотницкой привычке, выстругивая каждое слово — выходило оно из уст их ладным, метким, несуетливым и памятным. Говорили на языке непонятном, но ласкавшем слух колдовским благозвучием: «рычаги — ваги», «стяжки с подкосами», «венцы окладные и рядовые», «обрешетка», «чураки», «сковороднем, полусковороднем», «коренной шип», «свесы крыши», «рубка в обло, да чашкой вверх».

Слушал бы да слушал. Как музыка были их разговоры. А почему — и сам не знал.

А еще пахло от плотников кирзой: работали в сапогах, которые не только для сохранности, но и для пущей красоты смазывали дегтем.

И радостно было видеть возводимые ими стены. Вкатывались по покатам бревна на леса все выше и выше к небу, а старший все чаще и чаще из-под руки, отгораживаясь от яркого солнца, глядел на верха — ровен ли венец, надежны ли бантины, не вышло ли где перекоса, устойчива ли слега на стропилах — ведь скоро и крыть пора.

А однажды видел он — шли мастера на работу чуть свет, еще до солнца…

С того времени и верит он — главные в жизни дела делаются по утру, по солнечному указу — оно в это время само за мастера, мудры его советы.

Солнце радовалось, казалось ему, глядя на сосредоточенные лица людей, их проворные руки, широкие взмокшие спины, просоленными парусами трепетавшие на ветру рубахи.

И летела пахучая щепа в разные стороны, и была она, как янтарь, прозрачна и легка.

Видел он: уходили затемно, аккуратно складывая инструменты, прятали их от стороннего глаза, бережно поглаживали горячие щеки топоров, будто прощаясь до следующего дня.

И он долго шел следом, видел, как широко и твердо ступали они по земле, бодро на ходу подпоясывались и уходили темнеющей улицей, подымая с дороги ленивую, быстро угасающую вечернюю пыль, а потом пели свою любимую:

3

А еще он видел работающего кузнеца.

Стояла кузня на крутом спуске, по соседству с церквухой, поднявшей в небеса далеко видные покосившиеся кресты. Кузня привлекла его внимание загадочными протяженными вздохами, таинственным шипением, огнем, то замиравшим, то разгоравшимся, живым, далеко видным в широком дверном проеме, малиновым перестуком молотка, сычиным уханьем тяжкого молота — иной раз и перепутаешь — где голос церкви-соседки, а где той кузни.

Красиво работал кузнец: помогал себе, силушке своей, голосом: «Э-э-хх», — приговаривал, шла к закопченному потолку неподъемная глыба молота. Напрягались упругие мышцы на сильных руках, выпячивались буграми по измазанной гарью сырой спине. «У-у-х», — раздавалось следом, и низвергалась тяжесть молота, впечатывая в раскаленный металл навечный след. На одно молотово «э-э-эх» да «у-у-ух» с десяток молоточных дробных перестуков, и вот уже лежит на наковальне, красуется (и нечего ей краснеть, когда выбралась из бесформенного ничего, когда послушно забралась под ударами молота в нужную людям форму) новоиспеченная подкова, или скоба, или палец для тележного колеса — да мало ли без чего людям шагу ступить нельзя.