А Вербин, ничего не подозревая, усталый, измученный, едва передвигая ноги, шел серединой улицы и размышлял:

«…Итак, минули времена, когда надобно было намеками, изощренными наведениями издалека указывать на мысль о необходимости какого-то иного отношения к своей истории. Минули! Порушенные когда-то вандалами храмы Искусства, Науки, Веры восстановлены или активно восстанавливаются. Строятся новые! Возвращены в пределы страны вывезенные ранее из нее художественные ценности. (Правда, пришлось раскошеливаться — но чего мы не сделаем, на какие не пойдем жертвы ради обретения духовного совершенства, жажды возвышенного.) Возвращены! Наконец все на своих местах!

…Да, с храмами оно попроще — их и восстановить рано или поздно можно. Куда сложнее с душой, оторвавшейся от истинного просвещения, воспитания, стремления к совершенствованию. Сколько понадобится времени, чтобы и она заблистала, как восстановленные здания, чтобы и над ней поднялись ее кресты-отметины на дороге в бездонные небеса! Сколько понадобилось человечеству времени, опыта, чтобы взобраться всего ничего — на высоту одного храма, — вон она над головой крестиком и помечена как зарубка. Не очень-то уж и высок уровень, да и люди отвлекаются, забывают про свою главную дорогу… Но проходят мрачные времена, из пепла восстают новые поколения, и они, продолжая старое, почти забытое дело, снова поднимают взоры в небеса, и тогда крестики те напоминают человечеству о его первом шаге, сделанном в желанном направлении, и оно снова устремляется ввысь, достигает пройденного, добирается до крестов, за которыми открываются нехоженые, неизведанные еще пути для его окрыленного духа. Но словно по чьей-то команде именно в это самое время с земли раздаются взрывы еще большей силы, и рушатся мечты наземь все с той же высоты. Неужели неинтересно узнать, каков он, дух людской, на высоте не одного, а, скажем, пяти, шести храмов — на такой высоте в небесах еще не было отметин. Да что пять-шесть — они не покроют и тысячной доли истинной высоты неба, куда всегда с благоговением устремлены были людские взоры. Как же много мы, люди, должны сделать на своей земле, чтобы выйти на такие высоты духа! Сколько постичь, открыть, узнать! Но когда-нибудь и та высота покажется малой, и человек устремит свой жадный взор еще выше — а что же там? Там-то что?..»

Навстречу Вербину с другого конца улицы бежала плохо одетая женщина, давно разучившаяся говорить что-либо, кроме как со слезами: «Ты опять вышел из дому? Что им всем надо от тебя? Пусть, наконец, оставят нас в покое!»

Он без труда угадал эти ее слова и на этот раз по едва различимому с расстояния движению ее истончившихся, будто вдавленных в лицо губ.

«Бедолага!» — пожалел он жену.

…Людской поток обтекал Доктора, выстоявшего в нем будто крепкий камень непривычной, причудливой формы, победивший поток, что с силой бился об него, словно хотел расправиться с ним, чтоб не было больше никаких помех на пути, а тем более этой — человека.

«Ну вот и все», — мрачно проворчал Вербин Второй, тоже заметив бежавшую в толпе женщину.

Сизиф

1

Он шагал твердо и уверенно. Это от того, что ноги его сами несли туда, где надо будет окинуть восхищенным взором сделанное накануне и прерванное всегда подкрадывающимся, словно враг, концом рабочего дня. О, если бы рабочий день продолжался все двадцать четыре часа!

А еще пусть кому-то это может показаться смешным и нелепым, но он верил едва ли не всем людским словам, призывам и обращениям.

А как самозабвенно он работал над собой! Вернувшись домой (сказать так, опять ошибиться, потому что как такового дома у него не было — комната в общежитии…), так вот, придя домой, он, проглотив что-нибудь наскоро, сразу же усаживался за стол, на котором дожидались его раскрытые книги.

Он мучительно искал разгадку мастерства в чужом, книжном опыте. Он работал фактически вторую смену над книгами, глотая их как романы. Опыт, разумеется, приходил, но слишком медленно.

Он «резал» личное время, жертвовал всем, чем только мог, только бы осуществить свои дерзкие планы, перечень которых висел перед глазами на стене.

Узнал, что про его специальности много пишется в зарубежных журналах, он стал изучать языки, выстроив их друг за дружкой в очередь: на первом месте был тот, на котором больше всего печаталось статей по интересовавшим его вопросам, на втором — чуть поменьше и так далее. Получился довольно внушительный ряд, который поначалу пугал, но постепенно и он стал убывать — так хорошо шло дело.