Читаем На диком бреге полностью

— Фу, аж взопрел!.. Ну как, есть порох в пороховницах! То-то… — И вдруг, как-то сразу отключившись от шумного веселья, заговорил задумчиво: — Молодость-то забывать нам нельзя. Нельзя! А в годы культа мы от нее открещиваться было стали. «Хозяин»… «Сам»… «Дал команду»… «Отрапортую»… Тьфу!.. Слова-то какие-то дохлые. Разве на командах да на рапортах далеко уедешь? Вон, Ладо, она пляшет, наша сила. Скомандуй, может, и подчинится, может, что-нибудь и сделает, а тронь ее за сердце — горы свернет. Помню, студентом я к себе в Тверь приехал. Учеба давалась тяжело, перед зачетами вымотаешься, все ляжки себе исщиплешь, чтобы не уснуть… Еду к землякам и мечтаю; вот уж отдохну. Приехал, а они город переделывают, трамвай сами на окраины ведут. И не в порядке там каких-нибудь директив или команд «сверху»… сами!.. Да с песнями, да с плясом… И забыл я про сон. Так и проотдыхал с киркой да с лопатой. — Литвинов помолчал и опять смачно плюнул: — «Хозяин приказал», «дал команду». Разве это коммунистическое? Слова эти не коммунизмом, казармой пахли…

Секретарь парткома с удивлением смотрел на начальника строительства. Литвинов словно помолодел, на массивном лице появилось что-то задорное, юное, комсомольское. Вдруг он спросил Капанадзе:

— А мы с тобой, Ладо, служителями культа не были? Были. Верили в него? Верили… И как верили!.. Портрет со стены снять, бюстик или какие-нибудь иные культтовары в чулан выбросить — дело плёвое… Осудить на собрании тоже недорого стоит… Надо нам этот культ из себя, как гной, выдавливать, вот что. — Литвинов помолчал, растроганно глядя в сторону веселящихся женщин. — Пляшут… А это ведь они нас с тобой, парторг, через эту трудную зиму целыми провели… Хорошо, а? Хорошо тебе сейчас? Эх, вспомним молодость, тряхнем стариной, — и скомандовал баянисту: — А ну, давай, начальник, барыню!

И с той же неожиданной для его фигуры легкостью, пританцовывая, пересек он свой кабинет и молодецки задробил перед пожилой, тощей женой машиниста электровоза, вызывая ее в круг.

— Ну как, из норы вашей скоро переезжаете? — спросил Литвинов у Поперечной, провожая до порога шумных своих гостей.

— Да нет, пообождем, Федор Григорьевич, — неопределенно ответила Ганна.

— Что так?

— Да уж так вот. Семьей решили…

Заселение еще четырех домов со всеми удобствами в центральной части Дивноярска шло полным ходом. Поперечные тоже получили приглашение переселяться, но на семейном совете решено было пообождать, пока не начнет застраиваться Птюшкино болото, как по старинке еще именовали город-спутник, возникавший чуть южнее основного жилого массива Дивноярска. Его предложили застроить небольшими двух - и че-тырехквартирными домами. Ганна и Олесь, любившие в свободную минуту покопаться в земле, решили именно здесь пускать корни. А для этого нужно было подождать, пока новый, недавно начавший работать домостроительный комбинат начнет печь маленькие стандартные домики, компактные и удобные, чертежи которых Литвинов добыл в мастерской одного еще малоизвестного, но очень ему понравившегося архитектора.

Городок, которому предстояло стать спутником Дивноярска, пока что существовал только в планах. Его улицы были отмечены колышками, торчавшими из снега. Названия им решено было дать от деревьев, которым предстояло быть посаженным аллейками вдоль тротуаров. Поперечным отвели домик по улице Березовой, 6. Супруги побывали там, полюбовались на колышки. Олесь сказал «добре» и больше туда не ходил. Выписанный из больницы на домашнее лечение, он захватил с собой некий несложный механизм, который ему теперь надлежало все время сжимать и разжимать. Тренируя руку, он утром вместе с экипажем отправлялся в забой. Забирался в кабину, садился возле брата и часами сидел рядом, слушая пение мотора, дребезг ковша, уханье земли, валившейся в кузова самосвалов. Гимнастику руки можно было делать и здесь, зато первый раз в жизни он наблюдал работу как бы со стороны. Подмечал неиспользованные возможности, давал брату советы. Рука заметно крепла, и Олесь радовался приближению дня, когда он сам снова сядет у рычагов этой машины, которая казалась ему прекрасной.

И возвращался он из забоя веселый, оживленный, полный замыслов и. надежд: хлопцы ждут, хлопцы дни считают, хлопцы любят его, заботятся о нем.

Но в этот день Олесь вернулся домой задолго до конца смены. Он прикатил на мотоцикле брата и, даже не оглянувшись на забрызганную грязью машину, рванул дверь. Дома была лишь Нина.

Она готовила у стола уроки.

— Где народ?

— Сашко в школе, а мамо… Ой, что сегодня у мамы вышло! — Толстушка соскользнула с табуретки, подошла к отцу.

— У мамы инциндент, — сказала она, раздельно произнося это слово.

— Она в домах, на Буйной улице. Там такие безобразия, такие безобразия… Штукатурка валится, какие-то дутики лопаются, форточки, как это… наперекосяк… Ужас, ужас… Мамо им там всем хвоста крутит.

— Крутит хвоста, а мы с тобой, Рыжик, как же?