Читаем На диком бреге полностью

— Им пособишь, — хохотнул Борис, — у них как у Шпаков. Помнишь, наискосок-от Шпаки жили? Все дрались по праздникам. Бывало, батько Шпак кричит старшему: «Сашка, подай топор!» Старший среднему: «Грицко, батько топор требует». Средний младшему: «Юрка, стервец, батьке топор нужен…» Им одна помощь — вместе с «Негативом» поганой метлой из забоя гнать, чтоб дела нашего не позорили.

— Чушь говоришь! — рассердился Олесь на брата. — Люди тонут, а ты мимо идешь.

— Ну, взяли бы да и помогли.

— И помогу…

«Помогу» — это легко сказать. Сколько уже раз Олесь толковал с «Негативом». Началось еще в больнице. Да и теперь вот подолгу беседовали они в перерывах. И опять «Негатив» слушал, кивал головой, со всем соглашался, что-то даже записывал. А все уходило, как в песок, не оставляя следа. И вот сегодня утром Олесь поднялся в кабину соседнего экскаватора. Поднялся и сразу почувствовал: встретили удивлением, недоумением, даже неприязнью. Розовое лицо «Негатива» стало темно-багровым. На потемневшем фоне еще отчетливее обозначились странные белые, будто прозрачные волосы.

— Попробуйте, попробуйте, Александр Трифонович! Испейте из моего стаканчика, — сказал он, неохотно уступая место.

В кабине наступило напряженное молчание. Пять пар глаз следили за каждым движением, и Олесь уже чувствовал, что покалеченная рука плохо слушается, что тут, на незнакомой машине, с незнакомыми людьми вряд ли у него что выйдет.

— Что, Александр Трифонович, невкусно? — спросил «Негатив» и с притворным смирением, сквозь которое угадывалось злорадство, торопливо добавил: — Вот и мне тоже…

Кровь бросилась в лицо Олеся: признать поражение, расписаться в своем бессилии? Да завтра же заговорят об этом по всем забоям. Ну нет, не бывать тому, хлопче. Сосредоточившись, Олесь постарался добиться того гармоничного слияния с мыслями и с машиной, какое сообщало работе истинную красоту, И ничего не получалось. Рука слушалась все хуже. Движения стали причинять резкую боль,

— А вы не надрывайтесь, не насилуйте себя, — громко, явно с расчетом на чужие уши советовал «Негатив».

И кто-то из его людей насмешливо фыркнул:

— Известно: чужую беду руками разведу. Олесь вспыхнул. Он уже понимал, механизмы не отлажены, управление не отрегулировано. Пока все это не приведешь в порядок, ничего не добьешься, а тут еще рука. Встать и уйти? Завтра же раззвонят по всем забоям. «Ах, дьявол, что же делать?»

Насмешливый голос опять произнес сзади:

— Чужой ворох ворошить. — только глаза порошить.

Олесь все-таки остановил машину, поднялся. «Негатив» стоял, опустив прозрачные ресницы. Остальные откровенно и напряженно ухмылялись.

— Рука вот не зажила, — с трудом выдавил из себя Поперечный стирая ладонью пот со лба. И тут же услышал:

— Это вам не пенки-сливочки снимать.

— Хватит! Поразвязали языки. Знаете же, что у Александра Трифоновича производственная травма. — «Негатив» с трудом скрывал свое торжество. Вместе с Поперечным он вылез из кабины и зашептал: — Убедились? С такими орлами, как ваши, всю землю перекопать можно. Вон они как без вас вкалывают. А с моими разве только за гробом ходить.

Он говорил тихо, но до кабины его слова все-таки долетели. Оттуда послышалось:

— За твоим гробом с полным удовольствием. Лицо «Негатива» будто кровью омылось, уши стали свекольного цвета.

— Ну, не сволочи, а?.. Паразиты, чужеспинники.

— …Зачем так о людях, — начал было Олесь.

— Люди! Разве это люди? — В словах «Негатива» звучала ненаигранная печаль. — Я тут подсчитал финансы. Прикинул заработок — ну и в «Индии» домишко заложил… А с такими разве заработаешь? До крыши дом поднял, а на шифер денег нет… Горю…

«Индия» — так прозвала людская молва поселок индивидуальных застройщиков, что начал расти на север от основного массива. Олесь никогда там не был, но знал, что такой посёлок существует. Появилась даже автобусная линия, которая так и называлась Котлован — «Индия».

— В долги по уши влез, — сетовал «Негатив». — Вам это разве понять? А вот сели бы в мою кабину, поработали бы с моими обормотами — сразу б все перья пооблетели, как у кенаря с плохой пищи…

Никогда никто не наносил Поперечному такой обиды: «пенки-сливочки», «перья пооблетели»».. Хотел людям помочь, а они… Не оглядываясь, дошел Олесь до своего забоя, взял у брата мотоцикл и, несясь по развалившейся дороге, сердито думал: «Если бы не рука, показал бы я этим чертям работу». И вдруг пришла мысль: «А что, может быть, действительно показать! Оставить своих на Борьку, пересесть на их драндулет, да и показать…»