Читаем Мозаичная ловушка полностью

– Что-то вы, Ларри, припозднились, – вступил наконец Серхио, который просто не мог больше удерживать яд, чуть не капавший у него с передних зубов. – Если бы вы успели с этими цветами до воскресенья, Саманта сплела бы из них пасхальный веночек и повесила на дверь. А теперь уже все…

– Пока не кончился апрель, – неожиданно произнес Оскар, аппетитно посасывая трубку, – дарить нарциссы не поздно. Между прочим, в конце девятнадцатого века в Англии за луковицу желтого нарцисса давали четыре фунта серебра! А в Древней Персии нарцисс считался цветком любви. Его называли «красивый глаз».

– Откуда эти сведения, Оскар? – изумленно спросила Саманта, машинально поглаживая стыдливо по–драгивающие влажные лепестки.

– Мы с женой лет пять-шесть назад были в конце апреля во французском городке Жерарме – там в это время проводится ежегодный праздник нарциссов. Какое же это восхитительное зрелище, друзья мои! Они украшают нарциссами автомобили, старинные экипажи, из лепестков шьют одежду – да-да, есть там такие мастерицы! – потом выбирают королеву нарциссов и устраивают торжественное шествие… Никогда не видел ничего более грандиозного. А какой стоит аромат… С тех пор нарцисс для меня – не просто пасхальный цветок. Это апрель–ский цветок. Цветок любви.

Оскар осекся, кашлянул и начал смущенно крутить пачку яблочного табака. Видимо, они с женой хорошо проводили время среди буйства нарциссов. Но всему приходит конец… Интересно, а Ларри возобновил отношения со своей телефонной собеседницей?

– Кстати, о пасхальных торжествах, – снова влез Серхио, по обыкновению, виртуозно тасуя карты, – как прошел концерт? Вам понравилось?

– Мне – очень, – незамедлительно ответила Саманта, продолжая легко перебирать лепестки нарциссов.

Ларри с интересом следил за ее поглаживающими движениями, а она исподволь следила за направлением его взгляда.

– Я обожаю такие выступления. Три певицы и сами по себе великолепны, о музыке я уж не говорю, но когда все еще празднично, ярко, радостно… Когда все совпадает – талант исполнителей, настроение зрителей, роскошный сценический антураж… Это очень здорово. Ведь я права, да, Ларри?

– М-м-г, – промычал Ларри. – Согласен, все было на высшем уровне. Хотя я не самый большой поклонник оперы. Я уже говорил об этом Саманте.

– А хор мальчиков дивам подпевал? – весело осведомился Серхио.

– Нет, барашек, обошлись без них.

– Странно. Стоит мне на Рождество или Пасху включить телевизор, как я непременно попадаю на поющих мальчиков. Стоит куча заморышей в бархатных костюмчиках с бледными, измученными физио–номиями и тоненькими голосами выводит какие-то кошачьи рулады. Когда я смотрю на этих доходяг, у меня создается впечатление, что руководитель хора лично поимел каждого.

Ларри хмыкнул:

– Да, мальчики действительно выглядят бледновато… Если подводить черту, то мне больше всего понравилось, что все было организовано традиционно. Я бы сказал, патриархально, без всяких популистских штучек. Этакий старый добрый концерт, какой мог бы пройти и пятьдесят лет назад, и сто… Оркестр, исполнители, зрители – все на своих местах, и все роли заведомо распределены. Мне это нравится.

– Вот тут я согласен с вами, Ларри, на двести процентов, – заявил Оскар. – Популизм в искусстве – понятие скользкое. Я человек старой формации, мне кажется, что классическую музыку нужно слушать в концертном зале: мужчины в бабочках, женщины в вечерних платьях, пианист во фраке и лакированных ботинках. Но является новое поколение продвинутых отвязных мальчиков-пианистов, и они объясняют мне, что мир изменился. Главное – суть, а сопутствующая сути оболочка – шелуха, не имеющая больше ни смысла, ни значения. Они объявляют войну канонам. Они ставят рояль на пляже, выходят играть Баха в темных очках и трусах в горошек, а публика слушает их, лежа в шезлонгах и потягивая через соломинку коктейли… Может, это нормально? Может, хорошо? Не знаю. Наверное, хорошо, если зрители пусть через соломинки, но все же приобщатся к великому.