Читаем Мост бриллиантовых грез полностью

Конечно, это событие могло быть никак не связано с Людмилой Дементьевой, однако Эмма, замаскированная, как разведчик в тылу врага, сочла за благо не соваться в подъезд, где запросто можно нарваться на проверку документов. У нее, правда, есть повод в этом доме оказаться, убедительный даже для милиции, но лучше пока выждать время. И она прошла за угол, в аптеку, через боковое окно которой был отлично виден подъезд Людмилы и две стоящие около него машины. Глубокомысленно рассматривая многообразие пищевых добавок, которые обещали сделать зрение зорче, волосы длиннее, ногти крепче, а жизнь в целом гораздо лучше и веселее, она увидела, как из подъезда выскочил парень в белом халате, достал из «Скорой» носилки, еще что-то черное, туго свернутое в небольшой рулон, и с помощью шофера унес эти вещи наверх. Ну, наверное, больного, кто бы он ни был, скоро вынесут из дому и увезут. Однако чем же тот несчастный заболел, если одновременно была вызвана милиция? Одно из двух: или налицо обыкновенное совпадение, и милиция прибыла совсем в другую квартиру, на какую-то бытовую разборку, никак не связанную с жизнью и смертью, или… или совершено преступление, кто-то ранен, поэтому явились одновременно и медики, и блюстители порядка.

Эмма вышла из аптеки и неспешно, меленькими шажками побрела по двору, якобы очень сильно боясь поскользнуться на жутких наледях. Между прочим, такой страх на самом деле имел место быть, Эмма не слишком-то и притворялась.

И вот двери подъезда снова распахнулись, и четверо мужчин: двое в халатах (видимо, врач и фельдшер со «Скорой»), один в куртке (скорее всего, шофер) и один в свитере (наверное, сосед или родственник) вынесли носилки, на которых лежало что-то… что-то, упакованное в черный пластиковый мешок.

Труп! Вот те на!

«Скорая» уехала, а через несколько минут во двор вышли милиционеры.

Эмма благоразумно свернула к другому подъезду и немножко подождала, пока милицейская «Волга» убралась. И только потом вошла в подъезд Людмилы.

И немедленно попала на летучий митинг. Человек десять народу – видимо, жильцы подъезда – толпились на площадке между первым и вторым этажом. Шум стоял невероятный – явно они обсуждали случившееся.

Эмма, скромно улыбаясь, протиснулась между людьми и принялась рассовывать по ящикам листовки с портретом какого-то типа, который очень хотел быть избранным в законодательное собрание Нижнего Новгорода. Эти листовки оставил в собственном Эммином подъезде какой-то нерадивый агитатор, не разложив их по ящикам, а просто сложив стопку на батарее парового отопления. Что помешало ему исполнить свой гражданский долг, совершенно непонятно, но помешало очень удачно. Эмма жила в трех кварталах от улицы Белинского, поэтому неудивительно, что и там, и там баллотировался один и тот же кандидат, и она, таким образом, не вводила никого в заблуждение этим нелегальным пиаром.

Эмма рассовывала листовки как могла медленно, а сама превратилась в слух, чтобы ничего из разговора жильцов не упустить. Справедливости ради следует сказать, что особенно напрягаться ей не пришлось, потому что люди говорили громко, возбужденно. Собственно, говорили не все собравшиеся, а только одна женщина – та самая знакомая Эмме тетка, которая чуть не подставила ее перед Людмилой Дементьевой. Эмма старалась стоять к ней спиной, чтобы не быть узнанной, однако не стоило стараться: дама эта по сторонам не глядела, а, уставившись в пространство, на повышенных тонах декламировала что-то – какой-то текст, звучавший до того странно, что невольно возникал вопрос: а в здравом ли уме эта декламаторша?

– «Ты уехал и даже не простился, ты мне этот звонок из Москвы, с вокзала бросил, как милостыню! И все, тебя нет, ты уехал, мы никогда не увидимся. Я никогда не побываю в том доме, который ты два года назад купил на авеню Ван-Дейк, пять и куда ты обещал меня свозить. Обещал-обещал, да так и не выполнил обещание! – восклицала соседка Людмилы. – Ты будешь шляться по своему любимому д’Орсе, скобка открывается, и туда ты обещал меня сводить, скобка закрывается, и даже не вспомнишь обо мне!»

– Д’Орсе? – с каким-то священным ужасом в голосе переспросил кто-то. – Это чего ж такое?

– Музей в Лондоне, неуч! – ответил другой голос, но тут же был поправлен:

– Не в Лондоне, а в Париже. Он-то, кавалер покойницы, проживает, значит, в Париже, на какой-то там авеню, и день-деньской ничего не делает, а только шляется по музею д’Орсе, картины разглядывает.

«Кавалер покойницы! – отметила Эмма. – Ужас какой. Кто же умер?»

Потом, позже, у нее было такое ощущение, что она уже заранее знала – кто, но просто боялась в это поверить.

– В Париже вроде бы Лувр… – недоверчиво перебил кто-то.