Читаем Мост бриллиантовых грез полностью

Мечтать, говорят, не вредно…

– Ну, где эта вещь? – спросила женщина.

– Какая вещь? – прохрипела Якушкина, и тут время ее живого, вольного дыхания истекло, и горло снова стиснулось петлей. Перед глазами разноцветно замельтешило.

«Они меня не задушат, нет! – вяло обозначилась мысль. – Я им нужна. Они хотят что-то узнать… Что? Я ничего не знаю! Я не понимаю, что им от меня нужно!»

Опять настала жизнь, и сквозь звон в ушах до Якушкиной долетел все тот же ненавистный хриплый голос:

– Слушаю тебя внимательно. Где это?

Якушкина дышала и никак не могла надышаться. Наконец-то кое-как удалось прокашляться, прохрипеться и справиться с голосом:

– Да вы толком скажите, чего вам нужно?

– Ах вон что… – протянула женщина. – Толком тебе сказать? Видно, ты в тот день много чего награбила. Тогда давай, про все рассказывай.

И снова боль, и нет воздуха, и чьи-то огромные мрачные глаза… нет, не глаза, а провалы, пустые глазницы черепа вдруг оказались прямо перед Якушкиной, а из оскала рта вырвались слова: «Ну вот и я, твоя Сме-ерть!» Потом Смерть размахнулась и костяшками пальцев больно ударила Якушкину по щеке, раз-другой…

С трудом вернулось сознание. Якушкина поняла, что теперь не сидит, а лежит, а кругом слышался какой-то странный шум. Ну, понятно, в голове у нее шумит, это само собой, а еще кто-то ходит мимо, туда-сюда, и что-то бросает на пол, и что-то шуршит…

«Они ищут! – дошло до Якушкиной в каком-то просветлении. – Они ищут это… а я даже не знаю, чего ищут! У меня этого нет! И я не знаю, куда оно девалось!»

И вдруг Якушкину осенило.

– Ой, погодите… – выдавила она. – Погодите, ради Христа! Господом Богом клянусь, ничего не брала! Может, кто другой забрал? Тот, Илларионов…

Мигом воцарилась тишина, и даже шум в ушах Якушкиной утих, и она услышала не хриплый, а нормальный женский голос:

– Кто это – Илларионов?

Тотчас кто-то схватил Якушкину за плечи и посадил, но она снова начала заваливаться, и тогда ее подперли двумя подушками с боков. Голова у нее падала, и тогда петля снова сходилась туго, но не больно, однако Якушкина понимала, что ее в любую секунду могут начать душить опять, и старалась держать голову ровно. А еще она старалась говорить как можно убедительней, чтобы ей поверили и оставили ее в покое. Потому что она говорила правду, правду, правду!

– Ну? – требовательно проговорила женщина, на сей раз снова хрипя.

Якушкину не нужно было понукать!

– Илларионов – это человек, который в том же купе ехал. Там были, значит, покойник, потом еще двое пенсионеров и он… Он появился неожиданно, его на свободное место подсадили. Начальник поезда в спешке его фамилию не записал, а я сама слышала, уже утром, когда мы к Москве подъезжали, как у него мобильник зазвенел, а он ответил: «Алло!»

– Ты что, с ума сошла? – с тихим бешенством спросила женщина. – При чем тут «алло»?! При чем тут «алло» и Илларионов? Ты нам голову морочить решила? А ну…

– Нет, нет! – панически взвизгнула Якушкина. – Не надо меня снова петлей давить! Это я со страху перепутала! Там, в купе, когда он на коленках ползал и вещи с полу подбирал, он крикнул: «Алло!», а потом еще: «Людка, я уже не дома, я уже в Москве! Некогда сейчас! Ладно, перезвоню! Ты на работе?» Ну, может, какие-то другие слова были, но я точно помню, что Людка…

– При чем тут Людка?! Фамилию ты его откуда выкопала?! Говори, ну!

Хриплый голос срывался от ярости, и Якушкина поняла, что терпение ее мучительницы на исходе. Ой, надо скорей рассказать все, что она знает, скорей рассказать! У нее больше нету сил страдать!

– Уже потом… когда он в тамбуре топтался, ждал, когда я поручни оботру, он по мобильнику своему звонил. И сказал: «Людмилу Дементьеву позовите, пожалуйста. Скажите, Илларионов спрашивает».

Тишина.

– А откуда я знаю, что ты не врешь? – спросила женщина.

– Не вру… – простонала Якушкина. – Силушки нету врать-то… Жить охота!

– Давай-ка без драм тут! – раздраженно прикрикнула женщина. – Без истерик! Как он выглядел, ты помнишь?

– Кто, Илларионов-то? – торопливо уточнила Якушкина. – Вроде помню… Не больно высокий, лет сорока или чуть побольше, волосы темные, плотный такой, с румяным лицом… Глаза… нет, про глаза не скажу, не припоминаю, может, тоже темные, а может, и нет.

– Особые приметы какие-нибудь помнишь? Нос какой, рот, форма ушей?

– Господи боже… Да на что ж мне его уши! – взвыла Якушкина чуть не в голос. – И носа не помню, вот вам святой истинный крест! Симпатичный, улыбчивый мужик, а какой у него нос да рот… Одеколон хороший, одет прилично. Курточка дубленочная… – Она напряглась, силясь вспомнить хоть что-нибудь еще, но все, память сделала все, что могла, и отказывалась работать дальше.

– Ты фамилию этого Илларионова называла милиции? – спросила женщина. – Нет? Почему?