Читаем Москва майская полностью

Но если читатель думает, что смерть не гуляла в те дни по улицам Москвы вместе с прохладным майским ветерком, он ошибается. Ну да, массовых боен не происходило, но смерть работала в те годы, а не отсутствовала, оставив после себя табличку «Ушла на ланч». Она не ходит «на ланч» и не «берет» (бедный, как возмутился бы Набоков!) «вокансов». И в те годы она прилежно трудилась, и вместе с нею трудились всевозможные отрицательные вибрации. Однако и все государство Союз Советских Республик, и его отдельные группировки (в частности, толпа людей московской контркультуры в полушубках, бархатных штанах, исторических костюмах прошедших эпох и костюмах других земель — Парижа или Лондона) жили в период скрытой активности смерти. То есть народ умирал, да, один, другой, третий, даже и молодые люди покидали сцену, но как бы между прочим, без театральности, скромно. Не посередине улицы и без прощальных монологов. Без передачи перстня любимой девушке.

Умер вдруг Виктор Проуторов, с ним ученик Савенко сидел некогда за одной партой. Правда, умер в Харькове, не в Москве, но друг его содрогнулся в Москве. Остановилось сердце, у Виктора от рождения были недоброкачественные сердечные клапаны. Интересная бледность и романтические круги под глазами Виктора, испано-трагичность оперного тенора, гипнотизировавшие девочек, достались красивому юноше дорогой ценой. Порой, возвращаясь из школы, он вынужден был садиться на скамейку отдыхать… (В духах, напудренный, вплыл в жизнь Эда Витька Проуторов. До того как их посадили рядом, у Эда не было таких женственных и романтических знакомых. Витька играл на аккордеоне и гитаре и был руководителем школьного эстрадного оркестра. Автор этих строк не может слушать позывные «Радио Франс Интернасьональ» без эмоций. Вальс «Под небом Парижа» был чаще всего исполняемой оркестром мелодией…)

Но нет, мы не ляжем подобно Марселю Прусту на больничную койку, чтобы сладко наслаждаться пастельными видениями прошлого, красивой музыкой для нежных душ и прелыми запахами (Марсель Пруст попал на страницу не случайно. В дополнение к больному сердцу Витька Проуторов был астматик), мы твердо проследуем за нашим главным героем, вернемся в деловую и суровую Москву… Так вот, смерть в те годы в основном ограничивала себя незримой профилактической работой подтачивания здоровий. Она под сурдинку, исподтишка подпиливала нервы, кости и вены юношей и девушек контркультуры. В назначенные будущие дни цветущие тела должны были рухнуть один за другим. Есть основания предполагать, что смерть работала групповым методом, то есть сосредотачивала свои усилия на определенной группе тел. Подпортив и подпилив ее, она переходила к следующей. Вот почему впоследствии стало возможным наблюдать групповые вспышки смертей. Но с этим придется подождать до Эпилога, дорогие товарищи…

Поэт шагает по Садовому, не торопясь, смакуя одиночество. Прогуливается подобно Декарту меж человеков, как бы между деревьями в лесу. Он любит своих друзей, в этом нет сомнения, но в одиночестве он тоже нуждается. Все свои двадцать шесть лет он разрывался между человечеством и одиночеством. «Может быть, человек задуман одиноким? — думает Эд иногда. — И ничто, кроме традиции, не связывает его ни с родителями, ни с друзьями, ни с женщиной? Одинокий, во внутреннем своем молчании живет он. И чем больше у него сил, тем решительнее он ищет одиночества, нисколько от него не страдая?» Эд еще не настолько силен, чтобы быть одиноким долгое время.

Поэта омывают простые люди. После круглосуточного общения с «извращенцами», если следовать ироническому определению Анны Моисеевны, с поэтами и художниками, единственно на улице соприкасается он с простыми людьми. (Даже среди его брючных клиентов нет простых людей.) Общение же с народом необходимо для нормального развития личности. К счастью, наш герой явился в Москву уже после заводов и психдома, после школы жизни рабочей окраины. У него здоровый фундамент. Часть его новых друзей лишена такого фундамента, опыта сырой, «подлой» жизни. Искусственный климат интеллигентской семьи, книги, московская школа, потом университет и наконец редакция литературного журнала — вот морозовский путь. О заводах и рабочих поселках Морозов знает по книгам. А может быть, не нужно знать о заводах или о блатных? Разве это пригождается, и если да, то каким образом? Нужно, скажем мы. Ибо семья сварщика Золотаренко, в квартире их всегда кисло воняло многодневным разварившимся борщом, бывший махновец дед Тимофей с продбазы, вор Толик Толмачев, бандит Борька Ветров, застреленный в тюрьме, дядя Серёжа-«краб», напарник Эда по литейному цеху, лысый бывший зэк Алик, споивший всю молодежь комплексной бригады, — и есть конкретное сырое человечество. И набор их — нескольких сотен или тысяч в памяти — и есть прямое знание жизни. Помня их облики и речи, и возможно после ориентировать себя в человечестве, понимать жизнь. Хорошо, что судьба его сложилась так вот: и обитают, и будут обитать до последнего часа все эти персонажи в нем.