Читаем Москва майская полностью

Винегретная свекла окрасила уголки губ подруги. К краю нижней губы прилепилась блесточка лука. (О читатель, если тебе приходилось быть предателем, ты поймешь, какими глазами «он» смотрел на «нее». Глазами начинающего предателя.) Анне уже тридцать один. Она старше Бахчаняна, старше всех в компании… Женя, разумеется, ему не нужна, однако… есть и другие девушки. Безусловно, наличие постоянной женщины дает ему возможность полностью сосредоточиться на своей страсти — на творчестве. Женщина всегда под боком, захотел секс — протянул руку. Однако он все чаще ловит себя на том, что стал чувствовать после сеансов любви с Анной… стыд. Да-да, не совсем понятный ему стыд. Как будто только что продемонстрировал свою слабость. Получается, что он воспринимает свой секс с Анной как непозволительную слабость. «Мужик должен постоянно охотиться, иначе он теряет форму» — вспомнил Эд фразу, когда-то услышанную им от Толика Кулигина, самого большого донжуана, когда-либо им встреченного. Самец должен менять самок. Он опять поглядел на Анну. Темный пушок был на жующей верхней губе подруги. «От белого хлеба и верной жены / Мы бледной немощью заражены…» — пришли ему на память строки поэта, в честь которого его назвали Эдуардом, Багрицкого. В строчках что-то важное схвачено. Четыре года я не расстаюсь с Анной. Говорят, сексуальное влечение исчезает через два года и начинается привычка. «Бледная немочь» начинается.

Папа Берман, пожелав всем счастливого и веселого вечера, удаляется в другую комнату. «Извиняюсь, дела! Мне завтра сдавать квартальный отчет. Вы, однако, не стесняйтесь, молодежь, гуляйте, танцуйте, веселитесь!»

Мама Берман встает и открывает окно. Лицо ее после ухода мужа делается мягче, расслабляется. С Цветного пахнет свежо только что закончившимся дождем и паром, исходящим от высыхающего асфальта. Восемнадцатое мая кончилось. Начинается девятнадцатое мая.

В окнах стали проплывать в профиль фигуры поздних прохожих. Иногда профиль оборачивался фасом. После одиннадцати нормальных прохожих (Эд считал их, рассчитывая после двадцать пятого позволить себе еще рюмку водки) в раме окна появилась фигура милиционера. Сняв фуражку, милиционер отер рукою лоб. Надел фуражку. Привлеченный взрывом хохота из бермановских окон, поглядел на окна. Что, если ему вздумается зайти и проверить документы у присутствующих?

— Молчи, Сундук, рванина! А-ааааааа! — Стесин бросается на племянника Мариенгофа, но, чтобы добраться до племянника, следует миновать колючие и ветвистые его руки. Кажется, что рук у Сундука четверо, а то и больше, как у божества Шивы.

— Виталик, сучка трепаная! — орет гротескно длинный.

У ограды бульвара милиционер, привлеченный шумом, поправил фуражку на голове и направляется к окнам Берманов.

— Сундук, Виталик, заткнитесь, а! Мусор идет!

Эд подбегает к паре клоунов, поскользнувшейся на ковре. Ковер соскользнул с хорошо натертого Жениной мамой пола, и клоуны грохнулись на пол.

— Тише! Сюда идет мусор!

Эд понимает, что возня друзей шутливая, но именно это его и злит. На хуя орать? Зачем привлекать внимание?

— Ты чего дергаешься, Лимон? — Стесин поднимается, потирает ушибленное колено. — Какой мусор, откуда?

Сундуков остался лежать на полу, изображает труп.

В каждое окно Берманов заглядывает милиционер. Очевидно, второй находился ранее за кадром.

— Шумим, товарищи? — спрашивает старший. Ему лет двадцать пять, не более. Сверстник правонарушителей. Но форма, служебные обязанности и подсознательная враждебность сельского парня (отслужив в армии, они охотно идут в милицию, чтобы не возвращаться в свои колхозы) к городским «пижонам» сообщают его молодому лицу суровость. Второй мусор, покинув свое окно, переместился за плечо старшего, и теперь двойной портрет советских милиционеров украшает окно Берманов.

Женя толкает мать локтем.

— Свадьбу вот дочери празднуем! — Мать гладит дочь по пухлому предплечью.

— Свадьбу — хорошо. Не забывайте только, что вы не одни в Москве. Не слишком шумите. Многие товарищи легли спать, отдыхают после работы.

— Выпей за здоровье молодых, старшина, уважь! — гнусаво гудит Ворошилов, двигаясь к окну с бутылкой водки и стаканами.

— Нельзя. Служба.

Окинув их холодными глазами еще раз, милицейские физиономии поворачиваются в фас и уходят в сторону Садового кольца.

— Второй бы выпил, который помоложе… Но старшина страшный козел. Жлобина… — бормочет Ворошилов, отходя от окна.

— Смычка с классом не удалась, Ворошилкин! — Сидя на полу, Сундуков издевательски осклабился. — Где ж твой знаменитый талант сближения с народом? Пиздел: «Да я, да меня работяги у пивных ларьков от своих не отличают…»

— С мусором трудно коммуникацию установить. Потом вы все выглядите подозрительно. Талик один чего стоит с его костюмчиком. Один бы я запросто с ним общнулся. Еще бы и его на четвертинку расколол… А ты, Лимоныч, перетрухал ведь, сознайся!

— Поставь себя на мое место, Игорь! Или на Миш… на место Эдуарда Вениаминовича!

— Ребята! Я предлагаю убрать стол, будем танцевать!