Читаем Москва майская полностью

Харьковчанин приехал в Москву, уже зная, что такое «автоматическое письмо», слышал, хотя и не читал о «Магнитных полях» Филиппа Супо и Бретона, и приветствовал автоматический метод. (У него, как и у Баха, от слова «авангардизм» сладко щемило в сердце, как у простых людей его щемит от слова «миллион».) Однако сам Эд, исписав автоматически сотню страниц, от метода отказался. После поэмы «ГУМ» он стал медленно отходить от авангардизма и ставил себе другие задачи. Именно тогда, с наглостью, свойственной тем времени и месту, вполне в стиле столицы нашей Родины, он стал называть себя «народным» поэтом. Впрочем, лишь в тех случаях, когда его спрашивали, куда он себя относит, или вдруг упрекали в похожести на сразу всех обэриутов — поэтическую группировку тридцатых годов. Может быть, именно по причине этих необоснованных, но частых упреков он и постарался свести до минимума авангардный элемент в своих стихах и усилить элемент народный?

Алейникову нравились «Эдькины» стихи. Правда, Алейников одобрял также стихи харкающего Горба. Однако Эд понимал, что, хотя выражается алейниковский восторг и по поводу его, «Эдькиных», стихов, и по поводу «горбатых» одним восклицанием «Здорово! Гениально!», его конопатый друг с физиономией осеннего солнца отлично понимает разницу. И, может быть, ставит «Эдьку» как поэта рядом с собой. Разумеется, после себя.

Для зрителей и рядовых участников брожения харьковчанин, безусловно, был прежде всего другом Алейникова. Ветвью контркультуры, куда его взяли постоянным поэтом, была компания Алейникова. Он, Эд, находился в тени Алейникова. Он это понимал. И быть в тени пока его устраивало. Это был его метод. Приблизиться к знаменитости и соревноваться втайне до тех пор, пока не почувствует себя настолько сильным, чтобы выйти из тени и существовать самостоятельно… Да, в ЦДЛ, в семинаре Тарковского, его объявили гением, как только услышали его стихи. Но одно дело прослыть гением на фоне машенек, юриев и философских диалогов толстячка Леванского, другое — стать на равных с Алейниковым и Губановым. Ему предстояло доказать себя.

Внутри себя он был спокоен. Когда, оставаясь один, он клал Володькины стихи на стол, а рядом — свои, «Эдькины» стихи выигрывали. В каждом всегда была история — внутренний драматизм. Плюс они были яркие, как свежепереведенные переводные картинки. Алейниковские «куски колбасы» поражали интересными образами-строчками, но собирать их в конструкции Алейников не умел — или не хотел? «Почему табак вдруг помнит об отваге? Почему он по-прежнему родной?» — недоумевал Эд, вглядываясь в строфу:

То, что где-нибудь в Крыму базилики и баклаги заполняются росой, ему безоговорочно нравилось. С «табаком» же Алейников что-то не доделал, не додумал, торопясь. Или табак взят у него как символ мужественности?

Гудя как Дельфийский оракул, манипулируя повышениями и понижениями голоса, Алейников сообщал своим стихам больше веса, чем они имели в реальности. Налицо был этакий гипнотизерский трюк. На бумаге тексты выглядели куда скромнее. Великолепно начинает Алейников:

Ждешь, сейчас такое последует! Но ожидание не оправдывается, а следует спад:

Сколько ни гуди «Одичал-ооооо!», как кричит хулиган молодой рабочий в новенькую канализационную трубу «Аллоооооооо!», делу миндаля не поможешь. И кто вместе, беспомощно и одичало, кто? Тот, кто подошел к редкому человеку с миндалем в сердце?

Эд застал себя за тем, что копается во внутренностях кумира с таким же интересом, с каким некогда копался в стихах первого живого поэта-соперника Мотрича харьковского. В Москве Мотричей было несколько. Он раздобыл себе и стихи Губанова, критически вгляделся и в них. Кое-чем восхитился, но в основном осудил. Необязательные образы соседствовали с яркими. Иногда московскому Рембо удавалось припечатать точно, прямо в челюсть, но чаще он бестолково махал руками в воздухе.