— Изготовил я пику. Слышу: шуршит! Вот тут, за полками с книгами. Начал по ним барабанить — перебежала. Сидит за картинами. Бью по ним. Перебежала за холсты, а может быть, и нет. Не знаю я, где она. Застыл с пикой. Мы так, минут двадцать, в тишине провели. И все-таки она первой не выдержала — побежала. А бежать-то некуда. Она все по краю, по плинтусу скользит, а я заранее дверь распахнул. И вот застыла она в углу у двери, я пику над ней занес и вижу: глазки такие живые, взгляд такой трепетный!.. "Ну что?! — говорю, — Я ведь тоже зверь!" А в этот момент моя пика прямо над её головой занесена. И она мне в глаза смотрит. И замерла. А я продолжаю: — "Я — зверь! И побольше тебя — зверь!" И вдруг что-то во мне разжижается как бы — гнев, что ли, проходит. Вижу себя — гадость! Не дай бог тебе, Вика, наблюдать мужчину с пикой! Питекантроп!

Вот так я вдруг всего себя увидел и говорю ей: — "Но я же человек! Уходи лучше, а?" И ты представляешь?.. Ушла.

С тех пор у меня в мастерской ни одной крысы нет. Словно, она сказала своим, что я с ней по благородному договорился. У соседей есть, а у меня нет.

Он посмотрел Виктории в глаза и отупленно и удивленно.

— Да, — кивнула Виктория, — Мы только думаем, что животные похожи на нас, на самом деле ещё непонятно кто на кого похож. Но каким бы высшим разумом не обладали эти крысы…

— Я понимаю, что тебе не хочется бегать с пикой, но жизнь заставит… — едва перебил её Петр, как она перебила его:

— Да не буду я здесь покупать мастерскую!

— Да ну ты что?! Я пику тебе подарю!

ГЛАВА 25

Виктории захотелось плакать.

Он чувствовал это и обремененный виной пытался отвлечь её от переживания возможной перспективы и собственной слабости в ней. Оказалось, отвлечь её очень легко. Уже через несколько минут глаза её распахнулись так, словно она ребенок, который забыл о боли, слушая байки-сказки.

Виктория пыталась осмыслить ходы перемены мест действия её былых товарищей за эти годы, словно следила за шахматной партией, в которую играли сумасшедшие. Игорь Пролин, былой отвязанный художник-концептуалист, утверждавший, что труд сделал обезьяну из человека, отчего он никогда не будет никем более чем вольный художник, время от времени малевавший не во имя денег, или вечности, — от нечего делать, вдруг превратился в респектабельного, деятельного владельца фирмы выпускающей рекламные проспекты. Мало того — приобрел все признаки характера американского трудоголика. Администратор одного из выставочных залов, в былые времена прославившийся непомерно кипучим и жаждущим деятельности характером, отчего и получавший постоянно, так сказать, — "по шапке" сверху, за выставки, несоответствующие направлению советского социалистического искусства, теперь безвылазно дремал в своей фотолаборатории. И многие опасались, что его постоянная сонливость плавно перейдет в летаргический сон.

Остальные же поменялись не столь радикально. Остальные же либо пропали навсегда, либо временами объявлялись приехавшими только что из Парижа. И пусть в Париже им приходилось по большей части показывать не свой талант и мастерство, а исполнять некий "танец в перьях" аля-русс, но все равно это считалось успешной жизнью. Виктория вполне могла включиться в нее.

Но вдохновения не было. Не было даже тогда, когда вся обцелованная старыми знакомыми она начала появляться на бомондах. Кто-то читал стихи, кто-то пел, кто-то выставлял свои произведения. Все пили, говорили, говорили, расставались так, словно навсегда, чтобы снова встретиться через неделю. И говорить, говорить, говорить. Короткое сообщение о кого-то прерывало речевой поток многоточием, и снова бурлила речь. А потом все расходились в ночи, словно исчезали в пропасти тишины. Так, что порою казалось, что и не было их вовсе. Просто был сон под шум неспокойного моря. А потом наступил штиль, и все стихло.

И очнувшись в одиночестве, на дне безызвестности, она начинала что-то кропать акварелью, хотя бы акварелью, лишь бы заново подняться, карабкаться, чтобы достичь хотя бы крохотную толику тех возможностей, что были у неё раньше, и творить, творить. Лишь бы не спать в самозабвенном забвении.

"Чем труднее — тем интереснее" — говорила женщина — непотопляемый линкор, Лени Рифеншталь. Виктория вспомнила слова этой легендарной, на момент их встречи — девяносто пятилетней дамы. Назвать её старухой не повернулся бы язык и у циника, разве что у полного дурака. Лени поражала не прошлым, можно было даже не учитывать того, что это она делала самые лучшие пропагандистские фильмы Гитлера типа "Триумф Воли", а тем, что она, как показала история и являлась этим самым живым воплощенным триумфом. Прожив годы после падения фашистского режима в каком-то тухлом затоне, она вопреки всякой логике вынырнула и, отправившись в Африканское племя людоедов в шестьдесят лет, жила среди них и сделала уникальнейший из фильмов. А потом — в восемьдесят семь — подводные съемки о рыбах Красного Моря. Муж обожал её, потому что жить с ней интересно, хотя и был лет на сорок младше… И откуда силы черпает человек?!..