Читаем Московские эбани полностью

— Я поначалу думал взять за неё три тысячи, деточка, но теперь она стоит пять.

— Почему же пять? Это же не частная собственность — она же принадлежит Союзу Художников. Мы говорим лишь о переаренде.

— А-а! — Не унимался, задыхаясь от жадности, старик, — Зато с пожизненным пользованием!

— Хорошо. — Не желала торговаться Виктория. — Пять.

— Нет, нет, нет! Подождите, пять это только мой отступной процент союзу, я тоже что-то должен с этого иметь.

— Да что же вы творите? — мягко улыбалась Виктория: — Вы когда-нибудь сможете мне назвать окончательную цифру?

— А-а может быть мне приятно беседовать с вами, голубушка.

— Но мы можем найти иной повод для беседы. — Любезно отвечала Виктория, чувствуя, что теряет терпение. — Вы продаете свою мастерскую или нет?

— Я бы сначала хотел посоветоваться с друзьями.

— Да что ж это такое, ни одной торговой сделки без маразма! прошептала в сторону она.

— Что? Что вы сказали? Нет. Я ещё не впал в маразм. Дайте мне время позвонить кое-кому. И не забывайте, я здесь делал ремонт. А труды мои в любом деле бесценны.

— Хорошо, — кивнула Виктория и, резко развернувшись, вышла. Она была готова заплатить и десять и двадцать тысяч, если бы с ней не торговались так глупо. Нетерпение её было посильнее благоразумия. Но торгашеский настрой старика остудил.

Она прошла по длинному, грязному, плохо освещенному коридору полуподвала и заглянула в полуоткрытую дверь. Худой, да что там худой, просто истощенный бородач, оглянулся на неё стоя перед мольбертом и застыл, о чем-то туго соображая. На мольберте из тумана серо-белой краски выплывал лев, тот самый классический лев, что украшает церковь Покрова-на-Нерли, только чуть более живой. И истощенный творец его был живой еле-еле. Виктории сразу захотелось накормить этого человека, она нащупала в кармане деньги, пошелестела ими. Тут он, преодолев онемение, воскликнул:

— Ба!.. Да это ж Вика! Ты даешь! Ну… как видение!..

— С голодухи, чувствую, глюки? — отпарировала Виктория, пытаясь вспомнить про себя его имя.

— Да не-е. Ты же настоящая?..

— Я-то да. А ты? Кто ты?

— Я Петя Кочежев. Помнишь, как мы с тобой в Измайлово живописью торговали? Ты там, в принципе, пару раз была, но я помню, как ты на весь наш кагал сарделек и вина купила, когда твою картину француз задорого взял. Хорошие времена были. Да ты проходи.

— А сейчас? — Вика прошла в мастерскую и, сразу выделив из всех обычных захламляющих пространство художников предметов неясного происхождения и предназначения, плетеную кресло-качалку, плюхнулась в нее.

— Что сейчас? — вроде бы взрослый, вроде бы мужчина сел перед нею на табуретку свесив изношенные кисти рук, напоминающие младенцев из Освенцима.

— Сбегай хоть за теми же сардельками. Есть хочу. — Бесхитростно протянула ему пятисотку Виктория. Она знала, что иначе накормить его не удастся.

Он вернулся удивительно скоро. Сдачу сразу выгреб из карманов, не считая и, положил на стол, но она отодвинула рубли ближе к стене, с надеждой уйти и забыть о них. Вроде бы голодающий человек, выставил на стол из пакетов батон белого, уже нарезанного хлеба, положил нарезку салями, торжественно медленно достал дорогую бутылку водки, консервную банку красной икры. Неистребимое пижонство художников всех мастей и в любом состоянии не позволило ему купить ни более дешевой водки, ни закуски.

Выпив с ним первую рюмку, Виктория спросила, оглянувшись:

— Ну и как вы тут обходитесь с крысами?

— С крысами?! — Вспыхнул взор Петра: — Мы с ними договорились.

— Как так?!

— А просто. Достали они меня — Радостно, что наконец-таки нашел собеседника, спешил в своей речи Петр: — Живу я и слышу: шуршит. Постоянно, как ты понимаешь, живу, и всюду шуршит. То — там за холстами, то тут — за картинами, то за полками с книгами — деться некуда. Шуршит!

Нашел я их нору, разбил бутылку на мелкие осколки, долго так бил, изощренно, как ты понимаешь. В три часа ночи я их застукал. Сам спать хочу, а все бил бутылку и бил, чтоб поострее были осколки. Засыпал я их нору. Да что там засыпал — запломбировал осколками. Просыпаюсь в двенадцать дня и сразу к норе. И что ты себе представляешь — растащили!

— Что растащили? — Не поняла Виктория.

— А то! И аккуратненько так! Я и удивился — ну какие они умные! Пику изготовил…

— Пику-то зачем? — Виктория явно не понимала его: — А яд?

— Какой яд! Ты, знаешь, какие они умные!

"Мне только ещё психологии крыс не хватало постигать" — Подумала Виктория, но остановить вдохновенное повествования Петра, было невозможно: