Читаем Море Дирака полностью

Он очень четко знал, когда можно позволить себе быть смешным. На собраниях, на банкетах в присутствии большого начальства можно разрешить слегка подтрунить над собой. Слегка. Совсем немножко. Но чтоб какой-то лаборантишка разнес по всему институту историю, как он купил профессора на старый телевизор, выдав его за сверхоригинальное счетное устройство… Погоди ж ты! Я до тебя доберусь!

Сзади, прямо за спиной Ивана Фомича раздался звук. Совсем слабый звук, что-то вроде легкого скрипа или щелчка. Иван Фомич оглянулся. Дверь в комнату, где находился Мильчевский, стала потихоньку приоткрываться. Профессор еще подумал, что сейчас Роберт выскочит и начнет умолять его не сердиться. Дескать, он пошутил, понял свою ошибку, раскаивается и больше не будет. Иван Фомич даже сдвинул брови.

Ему уже надоело ждать, когда, наконец, откроется дверь и появится заплаканный Роберт.

Она открывалась как-то слишком медленно. Она ползла и ползла, поскрипывала и повизгивала, словно две какие-то силы одновременно толкали ее в разные стороны.

В этом было что-то странное, и Пафнюков испугался. Он хотел было уйти, но уже не мог. Движение двери гипнотизировало его, ноги не повиновались. Световая щель росла с утомительной, угрожающей медленностью. Дверь была тяжелой, отлитой из свинца, и кто-то никак не мог повернуть ее ржавые шарниры.

Кто-то хотел войти в комнату. Сейчас он войдет в комнату. Сейчас. Вот, вот…

От ужаса Иван Фомич перестал дышать.

Дверь рванули, и в комнату вошел человек.

Иван Фомич сразу узнал его. Старомодный пиджак с ровными прямыми плечами и зауженной талией. Широкие книзу брюки, мятый, кое-как повязанный галстук, орден Трудового Красного Знамени в петлице. Костюм, старый, хорошо знакомый костюм покроя тридцатых годов.

Человек шел на Ивана Фомича, и тот стал медленно-медленно пятиться. Он все отступал и отступал. Он видел шевелящиеся губы, страшный рот, который говорил правду, только правду, всегда одну правду… И сейчас этот рот приоткрывался, чтобы произнести то единственное ужасное слово, которого Иван Фомич боялся превыше всего на свете.

— Провокатор!

Иван Фомич закричал. Ему казалось, что он кричит мощно, как пробуждающийся вулкан, который поднимает на рассвете сонных людей и гонит их в неизвестность. Но в действительности был лишь жалкий, хриплый писк, всхлип раздавленной мыши…

— Каждому — свое, — задумчиво сказал Мильч, поливая голову Пафнюкова водой из большого химического стакана. — У Черного ящика намечается индивидуальный подход.

— Ты видел? — тревожно спросил очнувшийся Иван Фомич. Он был бледен, его тошнило.

Мильч пожал плечами.

— От этого не скроешься.

— Значит, так… — профессор потер лоб и робко сказал: — Извини меня. Я, брат…

Мильч снова пожал плечами.

— Что это такое? — спросил Иван Фомич.

— Вот по этому вопросу я как раз и обратился к вам за консультацией.

— Извини меня.

Мильч пожал плечами.

Из письма Алексея Александровича: