Итак, Орт в больнице, Аврак — в Армении, а я иду к директору разглашать тайну Рога изобилия, которого я и в глаза-то не видел. И надо же такому случиться, что накануне этой знаменательной даты прекрасным летним вечером я нарезаюсь в дребезину, в беспамятстве попадаю в вытрезвитель, а утром со мной нет ни единой бумажки. Пропала моя студенческая папка, а в ней все высоконаучные изыскания Аврака! И все же я пошел к директору. С головной болью, помятой, мордой и глубоким чувством вины. Я говорил, говорил… Он слушал, слушал, покрутил носом, открыл форточку и сказал: „Я освобождаю вас на сегодня от работы и готов забыть все, что вы мне сказали“. Я ушел, а на другой день пришла телеграмма, что Аврак погиб в автомобильной катастрофе. По правде сказаться тогда только немножко испугался. Но когда умер Орт, я понял, что это страшная штука.

— Орт тоже что-то такое предпринимал?

— Не знаю. После смерти Асторянова он однажды разговаривал со мной. Оказывается, Аврак рассказывал ему и о своем замысле и обо мне тоже. Орт поинтересовался, был ли я в дирекции. Я честно рассказал ему, какая история приключилась с бумагами Асторянова. Евгений Осипович покачал голо» вой, улыбнулся и сказал, что займется этим. Но ему не довелось. Он поехал в Индию, на конгресс, еще куда-то, а когда вернулся, то сразу же началась эта склока…

Мильчевский замолчал. На лбу его выступил пот — вдохновение требовало больших внутренних сил. Это была не просто ложь, это было творчество. Гениальная импровизация. Но, кажется, работа сделана чисто, без помарок. Подольский молчал. Он был ошарашен.

— Мне нечего сказать, — начал он, — все слишком неправдоподобно, чтобы… Не будь Ящика перед моим носом, я бы ничему не поверил. А так… Не знаю, что и сказать даже.

Мильч сидел в трагической позе, прикрыв глаза рукой. Вся его фигура выражала отрешенность и усталость. Что ему веселье мира, солнца свет, улыбки звезд… Он человек без будущего.

— Скажи, — осторожно спросил Подольский, — а почему ты решил обратиться именно ко мне? Ведь…

— Примерно по тем же соображениям, которыми руководствовался Аврак, обращаясь ко мне. Человек ты почти одинокий, свободный, ну и… А самое главное в том, что я один со всем этим справиться не могу. Я не ученый, а к Ящику нужно подходить с головой. Его можно разгадать, он совсем не такой страшный, как это кажется. Я думаю, что у него есть… ну, зацепка, что ли, которая его, как на крючке, держит. Понять ее — и дело в шляпе! Можно будет приступить к бессрочной эксплуатации Черного ящика, соблюдая при этом правила техники безопасности. Никакой тебе вендетты, никакой мафии. Но для того, чтобы раскусить Черный ящик, нужно пошевелить мозгами. А они у меня… Одним словом, ты приглашен в качестве консультанта. Мне, как и президенту Штатов, нужен личный мозговой трест.

— С соблюдением всех правил секретности?

Мильч даже не взглянул на Подольского.

— Мне, конечно, неудобно просить тебя молчать, — сказал он очень тихо и серьезно, — ведь речь идет о моей жизни; а не о твоей.

— Почему? Я тоже находился в контакте с Ящиком, и его гнев за разглашение тайны падет на меня. Если падет вообще.

— Сначала на меня. У него строго соблюдается очередность в ликвидации трепачей. Так уже было. Сначала Аврак, затем Орт.

Они закурили и долго сидели молча.

— Ну ладно, — резко вставая, сказал Михаил, — подумаем, как тут быть. На сегодня хватит. У меня голова кругом идет.

Подольский ушел, а Мильч остался сидеть за письменным столом.

Ну что ж, кажется, первая птичка клюнула.

Мильч вынул стопку оттисков статей из различных физических журналов Улыбаясь, полистал их, зевнул и громко сказал:

— А что, Рог, не познакомь я тебя с некоторыми идеями Орта, ты вряд ли выдал бы столь квалифицированную информацию? Как видишь, без Мильча ты тоже… не очень.

15

События развивались. Пока это были вялые, ленивые движения, почти неуловимые, но их проекция в будущее выглядела угрожающе. Она предвещала взрывы и катаклизмы, которые доселе и не снились мирным обитателям гавани Институт-де-вакуум.

Подольский показал списанные с ленты Черного ящика формулы Урманцеву. Он сделал это после нескольких дней мучительных колебаний. Это была не его работа, но ее приходилось выдавать за свою, иначе на свет извлекался тот бесконечный хвост вопросов, на которые он не имел права отвечать. Конечно, можно и не показывать работу Урманцеву. Можно вообще никому ее не показывать. Но здесь уже срабатывали автоматические рефлексы научного работника. Подольский не мог не обнародовать сделанную им запись. Ведь она содержала новое. Новое, следующий шаг по пути к Истине.

Неотразимость Истины… Стремление к Истине стало потребностью, среди движущих сил современного человеческого общества оно занимает выдающееся место.