Читаем Море Дирака полностью

Неотразимость Истины велика, она сметает любые преграды. За наслаждение «знать», как, впрочем, и за все остальное, люди платят здоровьем, временем, жизнью. Азарт научного поиска — это та награда, которую ученые получают в качестве постоянной надбавки к зарплате. Древний инстинкт первобытного охотника, оплодотворенный интеллектом, стал самым привлекательным свойством научной работы. Он позволяет совершать прыжки через логические бездны и достигать вершин практической пользы, минуя опасные ущелья и трещины, созданные отсутствием информации.

Неотразимость Истины. Она воплощена в позвякивании нобелевских медалей и яростных спорах о том, какой радиус действия у водородной бомбы.

Неотразимость Истины. Неотразимость Истины. Неотразимость. Истина неотразима.

И поэтому — не будут взрываться атомные бомбы, в огне невидимых лучей не будут метаться обезумевшие женщины, не будут умирать дети, и человечество не будет вздрагивать от грохота новых страшных изобретений.

«Да будет Истина!» — говорят ученые. Да будет свет Истины над миром! Яркий свет Истины. Ослепительный свет Истины. Ослепляющий свет. Выжигающий, проникающий в душу свет Истины. Свет, который не оставляет после себя руины чувств и бесплодную пустыню в сердце.

Но не повесить ли нам на Истину абажур?

Михаил Подольский почувствовал на себе всю неотразимость Истины. Он положил свои записи перед Урманцевым и, борясь с удушьем, сказал:

— Вот.

Валентин Алексеевич отложил в сторону какую-то бумажку с двумя печатями, штампом и багряной резолюцией «отказать», подвинул стопку листов и углубился в чтение. Его лицо приняло растерянное и доброе выражение, которое появляется у людей, чем-то чрезвычайно увлеченных.

— Здорово! — Не прекращая чтения, он хлопнул по столу рукой. Гениальный ход!

Его глаза быстро-быстро бегали по строчкам. Потом он нахмурился, полез в ящик стола, достал логарифмическую линейку, что-то прикинул, неодобрительно повертел головой.

Михаил терпеливо ждал. Слишком уж эмоциональный человек Валентин Алексеевич, чтобы устоять перед неотразимостью Истины. Сотрудники его лаборатории знали, что красота удачного математического решения способна вызвать у него слезы на глазах. Впрочем, сам Урманцев скрывал эту слабость. Он считал, что шествие Истины должно совершаться в торжественном молчании среди холодных мраморных плит вечности. Будучи очень чувствительным, он считал эмоцию в науке чем-то в высшей степени неприличным.

Дочитав, Урманцев отложил расчеты в сторону. Он смотрел на Михаила влюбленными глазами.

— Хорошо, — сухо сказал он, подумав. — Я бы даже сказал, потрясающе. Есть одна ошибка. Использован очень старый метод расчета. Таковой применяли еще до сорокового года, сейчас есть более короткий и верный путь. Затем тут есть одна формула, я ее не знаю, откуда ты ее выцарапал?

— В «Анналах физики» у Берда.

— Не ври. Этой формулы нигде нет. Я сразу понял. Сам получил?

Михаил кивнул головой и покраснел. Клубок запутывался…

Между тем Мильчевский не терял времени зря. Он действовал по тщательно разработанному плану.

«Я вас совращу», — говорил он по утрам, окидывая институтское здание взглядом Люцифера.

Следующей жертвой Мильчевского стал Иван Фомич.

После провала попытки захватить власть в лаборатории Орта ему пришлось временно успокоиться. Опытный мимикрист, он ловко и безболезненно сменил противогазную маску агрессора на голубые одежды общественного работника. Он порхал по коридорам и вестибюлям с приветливой и все понимающей улыбкой. Срочно приобретал авторитет в институтском масштабе. Поскольку люди не очень-то балованы ангельским отношением, обязательность и вежливость Пафнюкова многим нравились.

Иван Фомич старался. В груди его грелась змея. Она жаждала реванша и тихо шипела.

Профессор считал себя несправедливо обойденным, униженным и оскорбленным. Он готовился к драке. Его снедала древняя, как мир, страсть — жажда власти.

Мильчевский поймал его на выходе из партбюро:

— Иван Фомич, можно к вам обратиться? — смиренно сказал будущий подпольный миллионер. Появление Пафнюкова, правда, он приветствовал нашептыванием частушки: «К нам выходит Пафнюков из породы…» — и дальше в рифму.

— Да, конечно. Пожалуйста. Слушаю вас. — Иван Фомич весь слух, весь внимание.

Все проходящие мимо видят, что и при разговоре с лаборантом он прост и доступен. Никакой бюрократической спеси, никакой барской снисходительности, Душа-человек.

— Мне нелегко объяснить вот так… на ходу, — сказал Роберт, — но я хотел бы… мне нужна ваша консультация, поскольку вы специалист. Ефим Николаевич так и сказал: «Обратись к Ивану Фомичу, он большой дока по этой части…»

«Учесть, что Доркин — „за“…» — подумал Пафнюков.

«Сосватал я Фимке друга…» — подумал Мильч.

— Так, так, я слушаю…

Придерживая Мильча под руку, профессор прошелся с ним по коридору. Роберт вдохновенно врал.

У него есть аппарат. Вернее, не аппарат, а машина. И даже не машина, а прибор какой-то. Особенный прибор, необыкновенный. Никто об этом приборе ничего не знает. А он в нем разобраться не может и вот хотел…