Читаем Моя жизнь — опера полностью

Как-то на даче в подмосковной Валентиновке я зашел к своему хорошему знакомому и другу, очень популярному в те времена актеру театра и кино Михаилу Ивановичу Жарову. У него в то время был наш общий знакомый, тоже известный актер и клоун Никулин. В то время Жаров был увлечен покраской своей дачи. Его самого и собеседника очень волновал вопрос цвета, который должен был оттенить наличники. Дело вполне бытовое, если не считать, что окраска дачи должна была быть своеобразной, то есть, глядя на эту дачу, каждый должен был воскликнуть: «Это — дача Жарова». Так же должен быть сразу понятен характер образа, в котором выходил на сцену актер. Это — бедный крестьянин, это — хитрый рабочий, это — жених, а это — жулик. Как собирался актером образ будущего персонажа, так отбирались краски и тона для покраски отдельных частей дачи. Подбирались серьезно, глубокомысленно, что более походило на сцену из какой-нибудь пьесы, чем на серьезные хозяйственные заботы. По существу это была репетиция двух очень талантливых актеров, богатых воображением!

Скоро я заметил, что и язык их разговора изменился, и повадки появились им не свойственные. Без труда они превратили меня в заинтересованного эксперта по окраске дач. Постепенно из «правды жизни» все стало превращаться в театр. Воображение двух талантливых актеров рождало искусство, хотя проблема окраски конкретной дачи оставалась. Но кем же были мы все трое? Актеры? Зрители? Театр возник среди нас так, как он возникает у детей. Дети всегда талантливы, но в таланте воображения они чисты, то есть фальшь, неверие, скепсис там всё разрушают на корню. До позднего вечера мы обсуждали окраску дачи, наслаждаясь каскадом актерского воображения.

Опера имеет свои законы, свою правду. Более того, Мусоргский имеет одну правду, Моцарт — другую, Прокофьев — третью. Стиль? Конечно, и он имеет свое значение. Но, может быть, он зависит от правил игры, законов воображения, которые видоизменяются музыкой. Простое действие — выпить стакан воды или вина. Но какой смысл оно обретает под звуки Россини или Баха! И дело не в сюжете, не в жанре. Я ставил комические оперы Баха, Россини, Хренникова… Это — разная правда смеха, юмора. Наивны и жалки те, кто всю оперу сваливает в одну кучу устаревшего, консервативного искусства. Просто они лишены таланта познавать красоту каждый раз особой правды.

Как-то я напомнил Козловскому мизансцену, придуманную им для оперы «Богема». На чердаке, где живет группа молодых людей, холодно. Каждый согревается чем может. Рудольф — персонаж Козловского — зажег свечу и поднял ноги над ее пламенем, поочередно грея то одну, то другую ногу. «Боже, — вспомнил Иван Семенович, — как меня за это ругали!» Но эта мизансцена запомнилась, а сотни обычных, за которые не ругали, забыты, не существуют. Греть ноги на свечке глупо, непрактично. А разве Рудольф умен и практичен? У Козловского были длинные и стройные ноги, а это плюс для Рудольфа-любовника. Да и само действие как хохма могло вполне быть оценено веселой компанией бездельников. Так художественный образ приобретал свои черты, хотя очень может быть (и я в этом уличил Ивана Семеновича), что образ рождался в театральном быту и рассчитан был на поклонниц любимого тенора.

В жизни актера часто встречаются и сознательно или подсознательно отмечаются, взращиваются всякие «театральные приспособления», которые потом могут пойти в дело, то есть которые можно применить, использовать на сцене. Это тоже своего рода тренаж. Одно время в Художественном театре среди солидных артистов была игра — каждый артист, несмотря на свое положение, несмотря на то, где он находился, услышав слово «Гопкинс!», должен был подпрыгнуть, оправдав по возможности прыжок сценической ситуацией. Подчас это выглядело хулиганством, недостойным Театра. Министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева, узнав об этом, пригласила артистов к себе на переговоры. Все дружно убеждали министра в том, что это недоразумение и что этого «никак не может быть». Однако когда один из самых знаменитых артистов «того» МХАТа прошел через весь зал для того, чтобы занять свое место, кто-то не выдержал и прошептал: «Гопкинс!» И артист — подпрыгнул! Все зааплодировали. Это было глупо, трижды глупо, но… сработала натренированная привычка взаимодействия на сцене, общения, действие невидимых флюидов. Об этих флюидах много говорил в начале своей деятельности Станиславский, но потом замолчал, боясь обвинений в идеализме и мистике. И вот все это сыграло предательскую роль. Актер привык реагировать на действие, и условный рефлекс (он очень важен в актерском деле) проявил себя.

Актер не может построить каменную стену между собой на сцене и собой в жизни. Детскость, наивность — черты его натуры, без этого он не профессионал. Желание отгородить сценическое самочувствие от жизненного поведения приводит часто к неожиданным выводам.