Читаем Мой Кент полностью

Я крутанул ручку газа, мы рванулись с места, Юрка повернулся круче в их сторону, видимо отвешивая светский прощальный поклон. В дрожащее зеркало я видел, что менты, после некоторого раздумья, развернулись и последовали за нами, отставая метров на триста — меня они больше не волновали.

Лес с правой стороны заканчивался участками, отведенными для дачного строительства. Участки были огорожены заборами самого разнообразного качества: от простых колышек с приколоченными к ним жердями из срубленных тут же в лесу тоненьких деревьев, до заборов, любовно обшитых стругаными досками. Повсюду оставались следы недавно выкорчеванных пней. Некоторые из них, особенно большие, оставались нетронуты: или новоиспеченные владельцы будущих дач избегали дополнительных затрат, растущих лавинообразно, со дня получения участка, или же всемогущая техника была бессильна перед огромными пнями. На одних участках не было никаких построек, даже укрытий от непогоды, на других стояли типовые садовые домики, на третьих сколоченные кое-как сарайчики, по величине и внешнему виду напоминавшие уличные туалеты.

Я свернул направо и остановился у первого участка, имевшего на своей территории невзрачную постройку и остановился так, чтобы нас не было видно с дороги, заглушил двигатель, отстегнул карабины и слез с Матильды.

— Все, Мак, больше не могу, — меня шатало, я прислонился к изгороди.

Он торопливо соскочил с Матильды, попытался установить ее на опору; его попытка не увенчалась успехом, он неуклюже подвел ее к изгороди и кое-как прислонил.

Я безучастно смотрел на него — он был в полной растерянности.

— Что будем делать? — он озабоченно озирался по сторонам, — до станции отсюда далеко?

— Минут двадцать, может полчаса, если идти пешком. Ты вот что, Мак, иди посмотри, нет, лучше помоги мне дойти до двери этого сарая, я посмотрю замок.

Окружающая меня действительность и реальное время потеряли в моем сознании всякий смысл.

Не могу сказать, сколько времени я провозился с замками (их было два, один навесной, другой — внутренний), пять минут или час, но когда мы вошли в помещение, меблированное старой железной кроватью с грязным матрасом на ней, столом и двумя табуретками, я уже был близок к тому, чтобы окончательно вырубиться, и только нежелание показать Юрке свою слабость пока еще поддерживало меня.

В углу валялась ржавая крысоловка.

Я сел на табуретку, меня качало даже в сидячем положении.

— Затащи сюда Матильду и иди на станцию пешком.

Не знаю сколько времени он с ней провозился, прислонив ее к стене поставить ее на опору ему так и не удалось, наконец он остановился передо мной как новобранец перед ефрейтором.

Все это время сумка с деньгами находилась у него за плечами.

Мне было в высшей степени безразлично, что с ними будет, но Юрку мне было жаль и я с трудом выдавил из себя:

— Я не советую тебе идти с этой сумкой — ты понесешь за плечами собственную смерть. Оставь ее здесь. И иди не на ближайшую станцию, а в обратную сторону. Опасность подстерегает тебя где угодно, но не на обратном пути. Дойдешь до базы и там наймешь машину.

— Часа три, не меньше, — бормотал он, — пешком доберешься туда затемно, в куртке, надетой на голое тело, какой мудак меня повезет… если и повезет, то до ближайшего отделения милиции, — бормотание перешло в откровенное нытье.

Он снял сумку, непроизвольным жестом прижав ее к груди, как драгоценного и долгожданного наследника, не сгибаясь опустился на колени перед кроватью, на секунду замер, словно заканчивая подходящую случаю молитву, запихал сумку под кровать и поднялся отряхивая колени.

— Не тяни резину, Мак, это как раз тот случай, когда время-деньги. Помоги дойти до двери, надо закрыться не крючок.

Первым подошел к кровати Генка Панфилов, застрелившийся у нас прямо на глазах, когда капитан Дубровин приказал ему расстрелять находившуюся в машине, остановленной на дороге в горах, многочисленную семью немолодого афганца.

Он был одет в старую промасленную телогрейку и почему-то прятал руки за спину. Осторожно присев на краешек кровати, он спросил:

— Ты ведь уже хорошо себя чувствуешь, Вадик? Вставай, сейчас мы поедем с тобой в одно место…

«Нет! — закричал я изо всех сил, — нет! Ты уже умер, ты умер, это видели все!» — но не услышал своего голоса.

— Ну что ты. Не валяй дурака. Вставай и поедем. — Его бледная, землистая рука тянулась к моей груди, очевидно с намерением приласкать меня.

Склонившись к столу, перебирая невесть откуда взявшиеся косточки домино, сидел прапорщик Комаров из Саратова, заведовавший в свое время вещевым складом. Этот-то, страстный курильщик анаши, я точно знаю, был жив и здоров и я, все еще не слыша своего голоса, закричал в его сторону:

— «Витька! Скажи ему, что он мертвый! Ты-то чего!»

Комаров укоризненно посмотрел на меня:

— Брось, Быстров, вечно ты чего-нибудь придумаешь. Иди, иди, у него кадиллак. Чего упираешься, иди, если приглашают. Я бы тоже прокатился, да мне плану сейчас должны принести.

Генкина рука похлопывала меня по груди. Я с ужасом обнаружил, что не могу пошевелиться.